Не плачь, проститутка, стр. 30

— Ну и пиз*уй, — крикнула ей вслед Людка.

Ольга не ответила ничего. Дома, не снимая верхней одежды, рухнула на диван, закрыла глаза. В голове — тугой клубок путанных мыслей, а вокруг него полнейшая пустота — ни чувств, ни фантазий. Клубок не статичен, он летает, летает бессистемно, не имея определённой орбиты, летает как астероид, заблудившийся в космической тьме. У клубка сильное магнитное поле. Некоторые особо настырные мысли, мечты, идеи всё же вырываются из его мегасложных сплетений, одиноко выходят на чёрное раздолье. Так он тут же притягивает их обратно и запихивает глубоко внутрь себя, не давая ни мгновения погулять «на воле». Состояние, промежуточное между бодрствованием и сном, какой-то магический транс, не подвластный рациональной умственной регулировке. Как выйти из него — неизвестно. Ничего подобного Ольга не испытывала раньше. Да и не испытывают такого нормальные люди. Возможно, это привилегия душевнобольных, наркоманов, алкоголиков. Но не относилась она ни к одной из выше означенных категорий. В общем, лабиринт.

Клубок стал развязываться самопроизвольно, подчиняясь своим правилам и законам. Первой высвободившейся нитью стали воспоминания детства, самого счастливого и самого беспроблемного периода её жизни. Они и потянули за собой всё остальное, расшвыривая его в пустоте и тем самым вновь возвращая Ольге способность мыслить и ощущать себя. Гуси, неуклюже чапающие на реку по изумрудной, покрытой росой траве, усталое, но всегда доброе лицо матери, цветастый Букварь в растрёпанной обложке, стишки на школьных утренниках, велосипед «Орлёнок», игры, баловство, ссадины на коленках. Вдруг картины детства внезапно улетучились и в памяти возник её дебютный выход на трассу, возник во всех мельчайших деталях.

Большой шишковатый член молодого красивого шофёра, который она никак не могла решиться взять в рот. А шофёр настаивал, настаивал нежно, деликатно, будто она была его девушка, а не начинающая проститутка. Липкая солёная сперма, стекающая с губ на подбородок. Первая заработанная телом купюра, принятая ею сначала за измятый билет в кино. Затем вспомнились пьяные дискотеки в сельском клубе, где потасовки преобладали над танцами, разбитые и разъярённые лица парней, мерцающие в свете примитивной цветомузыки, гундосый вокал солиста «Сектор газа», монотонно, без всякого выражения выплевывающего пошлятину. Вспомнились посиделки до утра с юнцами, приезжающими к родне на каникулы, вспомнился залёт от одного из этих юнцов, красивого мальчика Славы из славного города Самары. Вспомнился аборт, старая знахарка в кухонном переднике, уверенно засовывающая ложку в её влагалище. Вспомнились страх, боль, окровавленное махровое полотенце.

Ольга вздрогнула от нарушившего тишину громкого стона, она не сразу поняла, что услышанный звук принадлежит ей самой, и испугалась, что помогло наконец вернуться в действительность.

«Я, наверно, ё*нусь, прежде чем рожу, — подумала она. — Голова — как кадка, в которой непрерывно месят тесто. А интересно, как воспримет новость Валерка, он ведь никогда не говорил, что хочет детей, да и поверит ли, поверит ли, что ребёнок его. Нет, ни хрена не поверит, хотя именно так оно и есть. Шофёрам-то без гондона она входить в себя не позволяла, да и не попадалось среди них любителей подобного экстрима. В рот — так все настаивали на живую, а вот в пиз*у — ни-ни, только в резине. Изредка встречались особо отважные экземпляры, но такие получали категорический отказ. А всё же до чего причудливо сошлись звёзды: забеременеть на незадавшимся свидании, от неполноценного контакта, и вот — на тебе, в моей матке эмбрион. Случится же, *ля. Наверно, проще сорвать джекпот в лотерею. Может, господь, в которого я не верю, решил направить меня в правильное русло. И зреет теперь во мне ребёнок, набирается соками в окружении сизоватой требухи».

Ольга улыбнулась и сдержанно хихикнула от своей последней мысли. Поднявшись с дивана, она подошла к окну. Снега навалило уже почти под подоконник, и он продолжал падать, пронизывая белыми нитями вечернюю темноту. «Завтра откапываться зае*усь, — машинально подумала Ольга. — Зима, зима, опять эта ё*аная зима. Время мрака, время скуки. Позвонить что ли Валерке, обрадовать».

После свиданки они ни разу не созванивались. Ольга включила свет и взяла телефон. Руки её затряслись, ей вдруг резко стало не по себе, будто она собиралась сообщить мужу неприятную или даже страшную новость. Решила было отказаться от затеи, но всё же собралась — рано или поздно, а всё равно придётся. Набрала номер, нажала на вызов, услышала, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети, почувствовала облегчение, смешавшееся с разочарованием. «Видимо, сегодня не судьба, — подумала Ольга. — Перенесу попытку на завтра, день-другой роли не сыграют. А всё же… почему Валерка отключён? Уж не отобрали ли у него вертухаи телефон? Если так, то добавится канители, придётся как в старину — письма писать, упражняться, *ля, в жанре эпистолярном. Ладно, буду надеяться, что всё прозаичней, может, батарея села, может, занят он чем-то и поэтому отключился, в общем — что-нибудь типа такого».

— И хотя не утруждала себя Ольга изобилием догадок, одна из них оказалась верной, частично верной. Телефон мужа действительно сел и сел довольно давно. Разряженный, он валялся в Валеркиной тумбочке между выжатым тюбиком зубной пасты и бруском хозяйственного мыла. Сам же Валерка тоже валялся, валялся в тюремной больнице, на застланной серой клеёнкой кушетке, с резиновым шлангом в носу, идущим к обшарпанному кислородному баллону, стоявшему у стены палаты. Он был абсолютно гол и находился без сознания. Его костистая грудь прерывисто вздымалась, с жадностью втягивая в себя кислород. При этом раздавался гортанный крякающий хрип, похожий на брачный клич селезня. Из его ануса, преодолевая густую поросль из чёрных вьющихся волос, медленно, но непрерывно сочился жидкий кровянистый кал, которого на клеёнке уже набралась изрядная лужа, и он начинал капать с неё на пол. Кроме Валерки в палате не было никого ни больничного персонала, ни пациентов. В соседнем с палатой кабинете вольнонаёмная медсестра и зек-санитар неторопливо пили чай с вареньем из чёрной смородины.

— Перекрыть, что ли, кран, чего парень мучается, один *уй — ему пиз*ец, шансов никаких, держится из последних на крепком сердце, — сказала медсестра, дуя на блюдце.

— Грех, — лаконично возразил санитар и отхлебнул из бокала. — Пускай уж сам доходит.

— Тогда иди говно за ним убирай, — резко вскипела медсестра. — Он пока дойдёт, всю больницу, *ля, затопит, с него течёт, как с прорвавшейся канализации.

— Ты чего, Марин, — оторопел санитар.

— Иди убирай, я сказала, или в ШИЗО захотел?

Санитар безропотно поплёлся выполнять приказ. А неустроенная, побитая жизнью бабёнка грустно улыбнулась зарешеченному окну: она уже давно перестала упиваться большой властью на том небольшом пятачке, отведённом ей судьбой для скудного прокорма.

* * *

На следующее утро Ольгу, недавно заснувшую, разбудил настойчивый стук в дверь. «Кого там чёрт принёс», — подумала она и, накинув домашний халат, пошла открывать. Удивилась, когда увидела перед собой деревенскую почтальонку, заспанную, рассерженную и испуганную одновременно.

— Тебе телеграмма, — буркнула визитёрша, глядя куда-то вниз, и протянула Ольге бумажный прямоугольник.

— От кого? — машинально спросила та, почему-то не спеша принимать известие, трепыхающееся в руках почтальонки как лист на ветру.

Не знаю, нам в чужие телеграммы заглядывать не положено, — ответила почтальонка, заикнувшись чуть ли не в каждом слове. — Да бери же ты, *ля, — тут же добавила она и попыталась сунуть телеграмму в карман Ольгиного халата.

— Давай, — оскалившись волчицей, бросила Ольга, облегчив ей задачу.

Она уже знала, что весть прилетела недобрая,