Не плачь, проститутка, стр. 21
— Сомневаюсь я, — задумчиво сказала Ольга. — Ты же знаешь, как тогда Марфа Петровна, колдунья эта е*аная, мне наковыряла, выдрала всё чуть ли не вместе с маткой. Я ведь чуть не подохла, *ля.
— Ха, — хмыкнула Людка. — Так время-то, время сколько с тех пор прошло, уж выздоровело всё давно, зарубцевалось. Наладилась твоя, — Людка призадумалась, а потом с умным видом выпалила, — система. Да чего гадать, завтра же дуй к гинекологу, провериться по-любому надо.
«Провериться надо по-любому», — мысленно согласилась Ольга. Остановились у калитки дома Людкиной матери.
— Я здесь подожду, — сказала Ольга.
— Само собой, к ней и мне-то заходить неохота, — буркнула Людка. — Я недолго, только дочь заберу.
В ожидании Ольга залюбовалась снегирями, облепившими растущий в палисаднике куст рябины. Птицы устраивались не на обледенелых ветвях, а прямо на алых гроздьях, нежно посеребрённых инеем. Важно выставив вперёд выпуклые багряные грудки, они слаженно и на удивление ритмично, будто по единой команде, клевали замёрзшие ягоды, с едва слышимым звоном срывая их миниатюрными клювами.
Людка вылетела стрелой, таща за руку дочку, не поспевающую за её реактивным шагом и вынужденную бежать.
— Профура, *лядь, всё равно отниму её у тебя, на себя опекунство оформлю, — неслась ей вслед злобная рулада матери.
Снегири тут же взмыли вверх и растворились в лазурном воздухе.
— Спугнули, — тихо произнесла Ольга, не обращаясь ни к кому.
— *уй ты у меня её больше получишь, — заорала во всю глотку Людка, обернувшись к родительскому дому. И, отпустив дочку, показала жест — рука согнута в локте, а кулак скомбинирован в фигу. Такое сдвоенное на-ка, выкуси.
Иришка между тем подошла к Ольге и принялась играть с поясом её куртки, который был не завязан и низко свисал. Дебильную девочку ничуть не волновало происходящее между матерью и бабулей, как же — ведь подвернулась игрушка, шнурок с помпончиком на конце. Ольга с грустью посмотрела на неё. Правый глаз косит, уходит за переносицу почти всем цветовым участком, левый же устремился вверх, под надбровную дугу, но не так радикально, как его собрат, поумеренней. Из приплюснутого пуговкой носа торчат бурые козюльки, они чуть извиваются, и складывается впечатление, будто земляные черви вылезают из ноздрей ребёнка.
«А что если я действительно беременна, и что если у меня родится такое же неразумное чадо? — подумала Ольга. — Что тогда?»
— Да зачем же я тебя родила, дрянь такую, — выскочила на крыльцо мать Людки, в цветастом халате и с бигудями на голове. — Один позор, позор, позор от тебя и ничего, кроме позора.
— А я тебя просила, просила, просила меня рожать? — скалилась как гиена Людка. — Думаешь, мне жить хочется? Думаешь, я рада, что на этот свет вылупилась по твоей милости?
Иришке же шнурок наскучил ещё более молниеносно, чем заинтересовал, и она, не мудрствуя лукаво, взялась трапезничать. Но не завалявшимися в кармане карамельками, а собственными козюльками, сочтя, что во рту они будут более уместными, чем в носу. Ольга взяла её на руки и вздрогнула — до чего же приятно было держать увесистый мягкий комок, одетый в розовый комбинезон. И в это мгновенье она задавила, растоптала, выжгла в себе любые сомнения. «Если обследование показывает, что беременна, значит — вынашиваю и рожаю, а затем — воспитываю и поднимаю. И ну на *уй все эти гнилые предвидения, все эти — а что, а вдруг. Как будет, так и будет, приму всё и пройду через всё. Какое дитё ни родится — ущербное или здоровое, всё равно буду любить его и лелеять и отдам ему всю себя».
— Вот тварь, *ля, ни ногой к ней больше, ни ногой, — вопила раскрасневшаяся Людка. — Пойдём домой, дочка, пойдём.
Ольга с неохотой отдала ей Иришку и спросила:
— А что, стрептоцид тебе уже не нужен?
— Да я вон у неё взяла, — Людка мотнула головой в сторону матери и показала зажатый в руке бумажный прямоугольник с таблетками.
— Как это она тебе его дала, — удивилась Ольга.
Людка улыбнулась:
— Я попросила лекарство прежде, чем предложила продать корову.
— Теперь понятно, — улыбнулась в свою очередь Ольга.
— Эх, шалавы, — с присвистом выдохнула мать Людки и юркнула в дом.
Ольга окинула взором улицу: народа не было, но за затянутыми прозрачными кружевами мороза окнами чувствовались любопытные морды соседей.
— Ну что, пошли ко мне, посидим, почаёвничаем, — предложила Людка.
— Да нет, завтра в больницу поеду, надо приготовиться, — сказала Ольга.
— Главное — не бойся, — ласково подбодрила её Людка. — И не думай лишнего, от думок только хуже.
— Ладно, пока, — попрощалась Ольга.
— Давай, — весело ответила Людка. — Как вернёшься — сразу приходи, расскажешь.
Уходя из дома к Людке, Ольга пребывала в уверенности, что смертельно больна, возвратившись же, была уверена, что беременна. Незамысловатые доводы подруги возымели на неё действие сродни гипнотическому. Чувство страха сменилось волнующим предчувствием радости. «Я стану матерью, я стану матерью», — всю ночь пульсировало в её голове под ритм ударов учащённо бьющегося сердца.
Не спалось. Воображение рисовало множество картин предстоящей жизни. Жизни совсем другой, новой, кардинально отличающейся от той, которую она вела до сих пор. И не присутствовало в этом самопроизвольно создаваемом её мозгом фильме ни единого отрицательного кадра, лишь сплошное чередование радужных картинок. Все миниатюры соединялись между собой одной связующей нитью. Этой нитью был ребёнок, неизменно присутствующий в каждой из них. Она то пеленала его, то купала, смывая с розовой попки жиденький кал, то кормила грудью, с нежностью глядя, как крохотный ротик жадно припадает к её соску, то гуляла по улице с повязанным красной атласной лентой свёртком на руках, а все прохожие обязательно заглядывали в личико ребёнку и восхищённо произносили: «Какое чудное дитя, какое прекрасное дитя!» Причём в видениях пол ребёнка не конкретизировался, он представлялся существом бесполым. Просто ребёнок. Такой сучащий ножками, пухленький сгусток плоти. Даже отдалённого, тщательно завуалированного намёка на громадьё трудностей, неизбежно сопровождающих рождение и воспитание детей, в её видениях не проскальзывало. Она находилась в состоянии странной эйфории, состоянии, напоминающем опийный приход — только более продолжительном, бурлящим всю ночь.
* * *
На утро, добравшись до райцентра с какой-то незнакомой супружеской четой, приезжавшей в деревню к кому-то в гости на синих «Жигулях» шестой модели, Ольга сразу направилась в больницу. Трёхэтажное здание из посеревшего силикатного кирпича мрачным коробом торчало среди запущенного парка, насаждённого преимущественно стареющими берёзами. Под фронтоном строения, в верхней части фасада, ржавыми жестяными буквами значилось: ПО ИК ИНИКА. Окончательно сгнили и отвалились почему-то только две буквы Л. Оставшиеся же литеры тоже давно созрели, чтобы проделать проторенный ими путь, но ещё каким-то чудом держались на утлой стене.
Не желая того, Ольга вдруг остановилась перед входом. Во время угасания матери — долгого, плавящего нервы, она бессчётное число раз входила в эти обитые лакированной рейкой двери, и где-то глубоко, в потаённых закоулках её подсознания засела жуткая неприязнь к данному учреждению. Ноги сами отказывались пересекать больничный порог. Несколько отрезвевший мозг стал более адекватно воспринимать ситуацию, вновь допуская возможность болезни; суровая реальность неотвратимо замещала собой пьянящие ночные фантазии.
— Ну вы идёте, девушка? — услышала она за спиной недовольный старушечий голос.
Обернувшись, увидела уже скопившуюся из-за неё очередь жаждущих исцеления. В основном — бедно одетые пожилые люди, кто с клюкой, а кто с костылём, но присутствовала и ухоженная молодая женщина, живот которой характерно бугрился под модным пальто.
«И у меня будет так же, — в то мгновение утвердилась Ольга. — Я ничуть не хуже