Не плачь, проститутка, стр. 19

— А кто сейчас ухаживает за твоей свекровью? — неожиданно переменила тему Ольга.

— Что? — Людка утихла в недоумении.

— Не строй из себя глухую.

— Никто, наверное, — неуверенно произнесла Людка.

— А тогда *ули ты тут делаешь, тварь? — перешла на истерику Ольга. — Пиз*уй к себе говно выскребать и чтобы к моему порогу больше близко не подходила, сволочь поганая. А деньги за окна ты мне всё равно отдашь! Отдашь, отдашь, отдашь, сука, — орала она вслед неохотно уходящей Людке, прекрасно осознавая, что та ей никогда ничего не отдаст.

Холодный сквозняк вольготно разгуливал по комнатам, уснуть, даже в верхней одежде и под двумя одеялами, Ольге не удалось, несмотря на дикое переутомление. Она встала, прошла на кухню и села на табурет около включенного газового котла. Здесь было относительно тепло, правда, хотелось есть, выпить чаю, покурить, но в стылом жилище не имелось ни еды, ни чая, ни сигарет. Её начала грызть депрессия, как это и бывает после неприятных событий, пока время не притупит их в памяти. Вспоминалось нервное, скомканное свидание с мужем, вытянувшее из неё уйму сил — физических и психологических, на которое ушла куча денег, так что теперь ей и жрать нечего. Вспоминался почивший прямо на ней сторож, вспоминалась в траурном платке надзирательница, вспоминались шофера, вертухаи, братки. На душе становилось всё тягостнее. Да ещё Люда, подруженька закадычная, преподнесла геморрой с разбитыми окнами.

«Надо опять в короткий срок наскребать материальных средств, чтобы заменить вставленное тряпьё на стёкла. А это значит — завтра снова на трассу и пахать, пахать, пахать», — от такой мысли Ольга окончательно раскисла и расплакалась. Так, приглушённо всхлипывая, и просидела до первых петухов, а затем поплелась на свою кормилицу, большую дорогу.

Почти трое суток ушло у неё, чтобы заработать сраные три тысячи. Случилось то, что сроду с ней не случалось: один особо привередливый шофёр, посадив её, тут же высадил обратно, мотивировав тем, будто от неё воняет.

— Скупнись, — коротко бросил он, выпроваживая её.

Уверенная в своей красоте, привыкшая смотреть абсолютно на любого мужика сверху вниз Ольга испытала острейшие унижение, а вместе с ним и тревогу. Впервые дал сбой её главный жизненный козырь — внешность. Его бил всего лишь запах. Она действительно давно не мылась, волею судьбы угодив в яму гипертрофированной активности, и благоухала отнюдь не полевыми цветами, но всё равно было очень обидно. Ей от ворот поворот — от какого-то неказистого шофёришки, от человечишки из глубоко презираемого ею племени.

Раньше она с приятно щекотавшим душу злорадством наблюдала, как дальнобойщики через раз отфутболивают незадачливую Людку. Теперь ощутила на себе — каково это. Её неоднократно кидали на деньги, то есть — иметь имели, а платить не платили, рационально предпочитая дать беззащитной шалаве пинка вместо нескольких смятых бумажек. Но тогда она не чувствовала ничего и близко похожего ни на обиду, ни на унижение. Относилась к таким моментам философски, как к неотъемлемой части профессии. Ею же не пренебрегали! Да и не становилась она от этого ни беднее, ни богаче. Тут же — совсем другое. Заострённое, в редкой седой щетине лицо побрезговавшего ею шофёра рельефно отчеканилось у неё в мозгу, на затёртом фоне тысяч других лиц с удовольствием пользовавших её шоферов.

Вставив всё же стекла, оставив шматок и без того изношенных нервов в перебранках с нерадивыми полупьяными стекольщиками, Ольга решила сделать перерыв в работе и отдохнуть. Она находилась на грани, и передышка являлась насущной необходимостью. Тем более — надвигались месячные. Закрывшись дома, Ольга валялась на диване, уставившись в телевизор, но ничуть не вникая в суть того, что по нему показывали. Ленивая апатия завладела ею. Не хотелось никакого общения, любой человек был ей противен. Приходила Людка, громко стучалась в дверь, что-то кричала, но она не открыла. Выходила только на двор по нужде да один раз в магазин — подкупить сигарет, которых немерено стало истлевать в её устах. Окурки переполнили пепельницу и уже валялись на столе и полу, выкинуть их у Ольги желания не было. В мусорном ведре одиноко лежала лишь её свадебная фотография, изображением вверх.

Ела она мало, в основном запивала растворимым кофе почерствевшие бублики. В принципе она никогда не любила пожрать. Зато крепко и подолгу спала, погружаясь в мёртвую, без намёка на сновидения негу. Так продолжалось с неделю. Но — сколько ни закупоривайся, а одиночество надоест рано или поздно, человек — животное социальное и не может надолго уподобляться консервам. Тянет его к себе подобным, хоть иногда эти себе подобные ему ненавистны.

Ольга со злобой начала ощущать, что её вновь влечёт в кабины машин. И чем дольше она предаётся затворничеству, тем сильнее это влечение нарастает. «А ведь я *лядь, полная прожжённая *лядь, — с выражением, похожим на иронию, думала она, прикуривая очередную сигарету прямо от предыдущей. — Странно, я ведь абсолютно равнодушна к сексу, и всё же я *лядь. С Людкой, с той всё понятно, она самозабвенно любит е*аться. Но вот я? Откуда у меня эта тяга?» Ольга не находила ответа.

Заскучала она и по Людке, захотелось послушать её глупую болтовню. Но чтобы снова приступить к бурной деятельности, надо переждать менструацию, а она всё не наступала, хотя по срокам уже должна была закончиться. У неё зародилось подозрение, сначала лёгкое, едва ощутимое, но плавно нарастающее с каждым днём задержки и в конце концов перетёкшее в страх. Ольга с предвзятой чуткостью стала прислушиваться к своему организму, пытаясь уловить специфический дискомфорт в нижней части живота. «Что, *лядь, такое, что со мной, *лядь, такое», — мысленно истерила она, подметая пол.

Пришедшая под ручку с паникой энергия натолкнула её на генеральную уборку жилища. Вытирая пыль с трельяжа, Ольга вдруг, не отдавая себе отчёта, подчиняясь лишь импульсам подсознания, отшвырнула в сторону влажную тряпку, подняла подол халата и пристально уставилась на собственное влагалище, отражённое в зеркале розовой бороздой. Пальцами расширила нижние половые губы в надежде обнаружить кровяные выделения. «Нет, ничего нет, полный порядок, который совсем не порядок. Вот и пиз*ёнка надъе*нулась, — подумала она с обречённостью. — Что с ней может быть? Да что угодно! А с моим везением — наверняка онкология. Да и наследственность у меня подходящая, мать-то рак скушал».

Ужас толстой льдиной надвинулся на холодную воду плескавшегося в её душе страха. Воспоминание об умершей матери прибавило жути. Жёлтая, как осенняя роща, кожа, такие же жёлтые глаза, которые нельзя увидеть под постоянно зашторенными измятыми веками, поднимающимися изредка и ненадолго, и в те короткие мгновения, когда они приоткрывались, материнских глаз всё равно не видно, поскольку не различимо жёлтое на жёлтом. Всего два произносимых — даже не слова, стона: пить и ведро. Произносимых часто, каждые минут двадцать, и вызывающих гнев у спившийся санитарки, вынужденной реагировать на просьбы больной.

— Всё не сдохнешь, — шипит она, поднося в тысячный раз эмалированную кружку. — Уж истлела вся, скоро и костей не останется, а всё не сдохнешь. Пить и ссать, пить и ссать, наста*уела ты мне, понимаешь?

Мать молчит, только круглые желваки вздрагивают на выпирающих скулах. Под правым ребром у неё вшита резиновая трубка, по которой в стоящую у кровати бутылку вытекает гнилостный экссудат. Ноги опухли и вздулись так, что подвыпивший Валерка при посещении принял их за боксёрские перчатки.

— С кем это ты тут боксируешь, тёщ, говорят — помирать собралась, а ты, оказывается, ещё можешь фуфел начистить, разреши примерить.

— Это её ноги, дебил, — зловещим шёпотом одёрнула