Не плачь, проститутка, стр. 13

— Трудно рулить в такую непогоду? — спросила Ольга, сама не зная зачем.

— Не рулить, а управлять, — рассмеялся водитель. — Привыкаешь, ко всему привыкаешь, — продолжил он задумчиво. — А ты зачем в Самару? К родне?

— К родне, — с иронией подтвердила Ольга.

— А я из Перми, лес везу в Новокуйбышевск, — произнёс водитель, не заметив сарказма Ольги.

«Да вези ты хоть алмазы в Париж или навоз в Новое*уново, — подумала Ольга. — Мне-то какое дело, мне-то какая разница».

— А что у тебя в Самаре за родня, если не секрет? — спросил водитель.

— Муж, — коротко ответила Ольга. Водитель удивлённо поднял брови.

— А что он у тебя там, работает?

— Нет, сидит.

— В смысле — сидит в тюряге? — волосы на бровях водителя воссоединились с волосами на голове.

— Нет, — выразительно ответила Ольга. — Сидит на рынке и торгует петухами, если честно — с большим успехом.

Водитель рассмеялся.

— А ты молодец, на язык острая.

Ольге почему-то захотелось сказать какую-нибудь гадость, но она не сказала ничего, лишь нервно поёжилась.

— А за что он у тебя сидит-то? — продолжил утолять любопытство водитель.

Ольга долго медлила с ответом, могло показаться, что она не расслышала вопроса или заснула. Растерянный водитель хотел было прервать разрастающееся затишье какой-то нейтральной репликой. Но тут услыхал лаконичное:

— За кражу. Это… за кражу, — произнёс голос неестественный, голос синтетический, такими голосами объявляются названия остановок троллейбуса или наименования станций метро.

— Наверно, воровал петухов, — рассмеялся водитель.

— Угадал, угадал, — захлопала Ольга в ладоши. — Ты такой проницательный, ну прямо экстрасенс.

— Пиз*ишь, подруга, пиз*ишь, — грустно пропел водитель. До Самары оставалось несколько километров. Разъяснилось, солнце нагло пробивалось через чёрно-серые лохмотья снеговых туч, прекративших наконец испражняться.

— Я поеду по Обводной, в город заезжать не буду, большегрузам туда нельзя, — сказал водитель.

— Ну, что ж, — вздохнула Ольга, её занимала дилемма: потребует или нет от неё водитель оплаты проезда, и если потребует, то в какой форме — физиологической или денежной. В принципе, её устраивали оба варианта. Водитель не потребовал.

— Удачи тебе, — произнёс он, как показалось Ольге, с сочувствием и высадил её перед самым городом, у поворота на обводную дорогу, где она тут же поймала такси.

Высокий забор из плотно подогнанных одна к одной осиновых досок, бурых от времени и хлипких на вид. По верху забора — кучерявые сплетения из колючей проволоки, ржавой и крючковатой. Торчат нескладные вышки, похожие на гигантские голубятни. На вышках — огромные прожектора и крохотные, практически не заметные издали вертухаи.

Рассчитавшись с таксистом, Ольга прошла к КПП, бросив беглый взгляд на двух бесконвойников в чёрных телогрейках, лениво очищавших снег большими фанерными лопатами. На вахте — битком народу, преимущественно женщины средних лет, но есть и откровенные старухи, мужчин мало. Все, как и Ольга, с сумками и баулами. Переговариваются между собой тихо, но энергично, оттого складывается впечатление, что происходит чтение групповой молитвы. Всё это Ольга уже наблюдала в свои предыдущие визиты к мужу. Протиснувшись к молодому угрюмому офицеру с красной повязкой на рукаве, она произнесла чёрство и коротко:

— Я к мужу, на длительное.

— Фамилия, — грубо буркнул офицер, не отрывая глаз от листов бумаги, лежавших перед ним на столе.

— Кудрявцева, — ответила Ольга.

— Его фамилия, — нервно пояснил офицер.

— Соответственно — Кудрявцев, — ехидно произнесла Ольга и тут же испугалась — не переборщит ли она, вдруг отменят свиданку. Но офицер молча углубился в списки.

— Ага, Кудрявцев, есть таковой, трёхдневное, полное, — сказал он через некоторое время. — Ждите, позовут.

Ольге жутко хотелось курить, но она не рискнула выйти на улицу, опасаясь пропустить вызов. Найдя свободный клочок стены, она прислонилась к нему плечом. Ждать пришлось недолго.

— Кто на длительное, давайте паспорта, — выкрикнул офицер.

«Что же, я не одна на длительное, — удивлённо подумала Ольга. — Значит, у них несколько отведённых для этого комнат».

Оказалось, что нет. На длительное была она одна, и, как выяснилось позже, комната для пролонгированных свиданий тоже отводилась всего одна. Просто офицер, по известной только ему причине, сделал объявление во множественном числе. Отдав ему свой паспорт, Ольга в сопровождении пожилого вертухая, от которого жутко несло вчерашним перегаром, перебивавшим кисловатый тюремный запах, проследовала в карантинный бокс, где и располагались семейные апартаменты. Но сначала он провел её в комнату, на двери которой неровными буквами, нанесёнными коричневой краской, значилась надпись: «Досмотровая».

— Говори сразу, есть в передаче что-нибудь запрещённое? — устало сказал вертухай, борясь с одышкой.

— Нет, — злобно ответила Ольга.

В предвкушении свидания с мужем она сильно нервничала.

— Сейчас проверим, — деловито произнёс вертухай и бесцеремонно высыпал на большой стол содержимое её сумки. Не обнаружив ничего запрещённого, он спокойно, будто это было в порядке вещей, отложил в сторону блок сигарет и добродушно сказал Ольге: — Всё нормально, можешь собирать.

Она недоуменно посмотрела на него.

— Чего вылупилась, думаешь, я собирать буду, — сказал вертухай и рассмеялся с протвным бульканием.

Ольга понуро принялась укладывать безалаберно разбросанные продукты. Закончив, она по наивности решила, что теперь её поведут к ненаглядному Валере. Оказалось — нет. Выяснилось, что ещё предстоит осмотр её самой.

В досмотровую вошла толстая тётка, возраста раннего пенсионного, одетая в несвежий белый халат и в чёрном платке на голове. «Кого-то из близких недавно схоронила, — подумала Ольга. — Интересно, что эта начнёт отчебучивать». Всё стало ясно, когда тётка ловко натянула на руки резиновые гигиенические перчатки. Вертухай тут же удалился, причём молча. «Ё*аный в рот, — подумала Ольга. — Везде норовят в пиз*у залезть».

— Раздевайся, — произнесла тётка дрогнувшим голосом, чувствовалось, что она с трудом сдерживает плач.

Ольга беспрекословно разделась, сложив вещи на изодранную кушетку.

— Во влагалище ничего нет? — спросила тётка, взяв себя в руки.

В мозгу у Ольги тотчас заметались различные варианты ответов. «Когда-то давно там была целка, хотелось бы иметь там ребёночка, кроме *уёв там вообще ничего не бывает». Но она выбрала лаконичное:

— Нет.

Тётка хотела что-то сказать, потом протянула к Ольгиному лобку руку, потом отдернула её, так и не прикоснувшись, и вдруг разрыдалась, отвернувшись к окну. Некоторое время Ольга смотрела на неё, озадаченная и обнажённая. Потом робко спросила:

— Что с вами?

— Тебе, *лядь, какое дело! — неожиданно взорвалась тётка. — Лезешь тут со своим участием. Одевайся, *лядь, и уё*ывай на *уй. Расчехлилась тут, Афродита долбаная.

Испугавшаяся Ольга оделась быстрей опытного солдата.

— Сын у неё на днях умер, девяти дней ещё нет, с наркотой перебрал, передоз, — объяснил потом вертухай странное поведение тётки, сопровождая Ольгу уже в комнату для свиданий.

Аккуратная и, к удивлению, весьма уютная комната, на стенах фотообои — осенний этюд с изображением тихой речки, обрамлённой увядающими камышами и с пологими берегами, густо укрытыми опавшей листвой растущих на них берёз, над берёзами — хмурое небо, затянутое кудрявой сединой облаков, в серой, неестественно тусклой воде — множество мелких воронок, похожих на оспины. «Прямо как Кутайка», — подумала Ольга, усаживаясь на одно из двух стоявших у полированного журнального столика пузатых кресел. Кроме кресел и столика из мебели — только двуспальная кровать, застеленная тёмным с золотистой бахромой покрывалом. Под покрывалом угадываются две пухлые подушки. Имеется и холодильник марки «Стинол», телевизор отсутствует, видимо, чтобы не отвлекать на себя внимание изголодавшихся друг по другу супругов. С внутренней стороны окна — сплошная одиночная штора из синего бархата, с наружной — решётка, тоже сплошная.

Вот-вот должны привести Валерку. Чтобы заглушить бушующий в душе ураган волнения, Ольга принялась разбирать сумку и сортировать её содержимое — что на стол, а что в холодильник.

За этим занятием её и застал муж, появившийся как-то неожиданно, что, впрочем, ему всегда было свойственно — и на воле, и, как оказалось, в неволе. Ничего не