Мой порядок (СИ), стр. 10

Больше всего Женя опасался, что дядя скажет что-то личное, относительно их с Максом отношений, чем вызовет недовольство у старшего Савельева. Пожалуй, следовало Шиммона заранее предупредить об этом щекотливом моменте, но, к счастью, как только врач и Савельевы обменялись приветствиями, доктор Миллер включил абсолютного профессионала. Его вопросы касались исключительно Юрия Михайловича и его состояния. Это был тонкий психологический момент, направленный на расслабление и расположение к себе пациента. И ведь действовало. В итоге Людмила Филипповна совсем успокоилась и даже ударилась в воспоминания о том, как с раком справлялись во времена ее юности. И даже отец Макса заметно повеселел, отвечал на вопросы подробно и обстоятельно, а под конец и вовсе улыбнулся Жене, когда тот перевел ему шутку врача о курящих и некурящих пациентах.

Шиммон очень обнадежил семью Савельевых: из того, что он увидел в документах обследования, за лечением они обратились не поздно и можно рассчитывать на самый положительный результат. Юрию Михайловичу предстояло лечь в клинику в этот же день, пройти полный курс обследования уже на местном оборудовании и далее в конце недели его ждал первый курс иммунотерапии. И, что вообще чудесно, лежать все время в клинике не было нужды: после первого курса следовал перерыв в полторы-две недели, и Юрий Михайлович вполне мог в этот период находиться в своём съемном жилье, вместе с семьёй.

Первая неделя, во время которой проходило обследование, Макс с матерью старались проводить с отцом в клинике максимальное количество времени, при этом, по настоянию Жени, Макс все же отлучился три раза, чтобы съездить к физиотерапевту. А потом уже Макс настоял, что он вполне может и один посидеть с отцом, Женя в свою очередь предложил Людмиле Филипповне себя в качестве шофёра, чтобы показать ей старую Хайфу, прогулять по набережной и вообще вывезти куда-то за пределы клиники.

За эти несколько поездок с матерью Макса Женя пришел к выводу, что для того, чтобы наладить с ней контакт, просто нужно было время. Наверное, Мештер даже нравился бы ей, если бы не известное обстоятельство, но женщина старательно обходила эту тему стороной, зато оказалась открыта для новых впечатлений: все ей было интересно, за все она Женю благодарила, а под конец даже высказала вслух свою давнюю мечту побывать в Иерусалиме. И это следовало взять на вооружение, весь вопрос был в том, когда? Все зависело от того, какой вердикт вынесет доктор Миллер.

Все оказалось вполне сносно, насколько это слово вообще подходило к данному случаю: Юрию Михайловичу назначили три курса иммунотерапии и далее тест на то, как среагировала опухоль на лечение. А потом по обстоятельствам.

Единственной проблемой было то, что отпуск на работе Юрий Михайлович взял на месяц, а там еще две недели больничного. Этот срок покрывал все время, необходимое для трёх процедур, но потом нужно было что-то решать. На семейном совете пришли к выводу, что к этому вопросу вернутся после теста по итогам третьей процедуры.

Первый курс иммунотерапии прошёл достаточно легко, но не без побочных эффектов: слабость, тошнота и общее недомогание стали постоянными спутниками Юрия Михайловича. Были, конечно, и удачные дни, тогда Людмила Филипповна выводила мужа гулять на набережную, но за две недели это случилось всего несколько раз. Шиммон сказал, что это нормальная реакция и после следующей процедуры будет легче, организм адаптируется. Но вот что Женю серьезно беспокоило, это состояние Макса.

Независимо от настроения и здоровья отца, который ввиду всего происходящего смягчился настолько, что даже бродил с сыном под руку и вел тихие разговоры с воспоминаниями из детства Макса, Женя видел, что муж в каждым днем все больше впадал в апатию. По ночам начались кошмары на тему операции, Макс признавался, что чувствует свою вину в состоянии отца и вообще предчувствие у него дурное.

Женя догадывался, что это не просто так началось: скорее всего, начало вырываться на поверхность то, что подавлялось Максом с тех пор, как он уехал с ним в Берлин. Не видя родителей, не думать было легче. Сейчас же Макса накрыло с головой, что ни говори, а Фрейд прав: куда денешься от подсознания? Женя пытался поговорить с мужем, утешить, но толку с того было чуть, лишь добавлялось еще и чувство вины перед самим Мештером. А, как следствие, и раздражение. Женя и сам не любил, когда помощь слишком активно навязывали, поэтому под конец этих двух недель просто занял молчаливую позицию надёжного тыла, правда, все отчётливее ощущая желание напиться.

В выходные третьей недели их пребывания в Хайфе ему пришлось уехать в Берлин: в магазине требовалось присутствие хозяина по нескольким вопросам. Так что вечером в пятницу Макс проводил мужа в аэропорт, и даже попрощались они как-то очень душевно, как будто никаких проблем и не было.

В Берлине Женю захватил круговорот дел, связанных с магазином, к тому же нужно было повидаться с родными, да и вообще дни выдались очень богатыми на деятельность, так что на дурные мысли физически не хватало времени. И Женя почувствовал, что вроде как и пришел в себя, а значит, готов к новым испытаниям.

В Хайфу он прилетел в понедельник днем и тут же помчался в клинику, зная, что на этот день у отца Макса назначена вторая процедура. Но Савельевых на месте уже не застал, поэтому решил зайти к Шиммону и узнать, как все прошло.

Женя вошёл в кабинет и с улыбкой пожал руку дяде. Затем поставил на пол рюкзак и, вынув продолговатый свёрток плотной бумаги, протянул доктору.

— Это тебе от отца.

Шиммон разорвал обёртку, и глаза у него загорелись.

— Палинка! О, этот сладкий нектар юности. Марк хорошо знает, чего мне не хватает: здесь ее не достать. Спасибо!

Он поставил бутылку на стол и посмотрел на Женю, устало опустившегося на стул рядом.

— А со своими ты разминулся, они ушли час назад. Слушай… Я спросить тебя хотел, извини, если это как-то бестактно прозвучит, но что у вас за отношения?

Женя поднял глаза на Шиммона. Вот, подобрались к самому интересному.

— Они зашли ко мне втроём после процедуры, сказать, как самочувствие. Сильный мужчина этот Юрий, ничего, очень неплохо держится. Сегодня ему еще скверно будет, но потом все в порядок придет, не так, как после первой процедуры. Так вот, я, чтобы подбодрить, сказал им, что когда есть такая поддержка сына и зятя, все намного легче переносится. Не знаю, может, я по-русски плохо выразился, но их реакция меня удивила, мягко говоря. Они так на меня посмотрели, будто я что-то из ряда вон неприличное сказал, а муж твой вообще как-то притих сразу. Что у вас за «Анна Каренина» творится?

Женя откинул голову на спинку стула и закрыл глаза. Кульминация спектакля, напряжение растёт.

— Да все старо, как мир, дядя: сын, решивший связать себя с мужчиной, и родители, рождённые в Советском Союзе и не принимающие подобных отношений на генетическом уровне. А неугодный зять еще и благодетелем оказался, в клинику пристроил. Вот так.

Доктор Миллер выслушал племянника и задумчиво провел ладонью по столу, касаясь ногтями поверхности. Звук был мерзкий, так что Женя поморщился.

— Однако. Хотя можно было и догадаться, да. А ты теперь, значит, вроде как жертвенная овца: молчишь, терпишь, понимаешь. Так?

— Да ну при чем здесь… Это ведь ради Макса.

— Так, а мы ради любви самые большие в жизни жертвы и приносим. И, честно, то, как ты это воспринимаешь, достойно восхищения, правда. Но вот что. Ты слишком сильно на свой счет их отношение не принимай. От того, что о нас плохо думают, сами мы хуже не становимся. И Максу твоему крупно повезло, что ты у него есть. Он принял решение с тобой быть, значит, его все устраивает. А родители всегда своих детей рано или поздно принимают. Ну если они нормальные. А у Макса хорошая семья. И ты ее часть. Им придется это проглотить. Потом.

После разговора с Шиммоном легче не стало, но внутри как-то потеплело. Все же приятно знать, что поступаешь правильно. И Женя поехал домой уже в более приподнятом настроении.