Гетто внутри (СИ), стр. 32

Джон видел, как подрагивает вена на шее Лесли. Та самая… Да хорооош!

— У таких, как я, выбора в жизни нет. Очень редко, кто выбирается. У тебя может быть абсолютно всё. Ну так живи! Там, наверху. Не надо из-за меня вниз сползать.

Нелогично, Джон. А если он хочет жить здесь, внизу, с тобой? Нет! Не хер ему внизу делать! Не c таким, как Джон Брукс. А как же ты сам, Джон? Он-то тебе нужен?

Лесли будто отмер в эту секунду, два шага — и он снова рядом. Глаза блестят, твою мать, это что, слёзы?!

— Джон, пожалуйста…

Что “пожалуйста”? О чём он просит? Джон готов был всё послать и обнять его. К чёрту всё! Просто прижать к себе, самому прижаться, продлить эту уверенность. Этот покой. Счастье. Вот оно какое. Не твоё, Джон, не надо тешить себя нереальным.

Сила воли всё же неспроста ковалась годами. Джон почти уверенно положил руки на плечи Лесли, удерживая его на расстоянии. Большими пальцами он коснулся шеи, чувствуя бешеный ритм сердца.

— Я не хочу быть виноватым, когда тебе снова с тоски захочется вскрыться.

Ну ты урод, Брукс.

Между бровей Лесли на секунду проступила глубокая, острая впадина и тут же разгладилась. Лицо будто окаменело. Шаг — и он отступил назад, сбрасывая руки Джона с плеч. Что ж, приступы гнева всё же подлежат контролю. Или это только боль. Джон, ты… Слов таких для тебя нет. Но знаешь? Молодец.

— Я такси возьму, — сдёрнув со стула куртку, Лесли поискал глазами по комнате, не забыл ли чего, хотя наверняка точно знал, что забывать было нечего.

Он обернулся один раз, у двери. Должно быть, думал, прощаться или нет, но так ничего и не сказал. Один короткий безэмоциональный взгляд — и дверь захлопнулась.

— Твою мать, — Джон опустился на диван и уткнулся лицом в ладони.

Тебя отключает. Ты почти не шевелишься, пока я укладываю тебя на диван рядом с собой. Меня и самого начинает рубить. Вдруг ты кладёшь руку мне на грудь и утыкаешься лбом в плечо. Ахренеть. У меня таких нежностей сто лет не было, я уже не помню, как это. Но, чёрт, как же приятно. Да, я и объятия люблю, представляешь? Только забыл об этом. Беру в ладонь твою руку и всматриваюсь в запястье. Глубокие, тяжёлые. Больные. Твои шрамы часть тебя. Ты уже спишь, я слышу по дыханию, поэтому не замечаешь, как я касаюсь твоего запястья губами.

Счастье.

А на завтра плевать.

Комментарий к Часть 24

Ну что скажете, дружочки?)

========== Часть 25 ==========

— Lo siento, señor. No se puede fumar aquí, es peligroso¹. Нельзя.

Лесли поднял вверх руку, отгораживаясь от солнца и пытаясь различить нависшую надо ним тень. Да уж, не могло всё быть совсем уж безупречно. Пока все подыхают от полуденной жары, а яхта встала на якорь рядом с побережьем, самым умным решением было свалить подальше от людей на нижнюю деку, туда, где к полу были пристёгнуты гидроциклы, и улечься на спину прямо на гладкие доски подвижного куска палубы. И чтобы ноги оказались по колено в воде и создавалось ощущение, что тебя сейчас смоет к херам в Мексиканский залив. В зубах сигарета, в наушнике страдает Лайла. Просто зашибись.

Да хрен. Пяти минут не прошло, как этот блюститель порядка нарисовался. Но что поделать, это его работа. Лесли, затянувшись последний раз, затушил сигарету о мокрую доску и, не придумав ничего лучше, спрятал влажный окурок за ухо. Надо донести его до мусорного бака, хватит с местных вод и прочих загрязняющих элементов. British petroleum, например.

— Давай-ка уточним, чтобы я правильно понимала — судя по звукам, Лайла на том конце связи страдала лютым насморком. — Твоя жопа сейчас греется на сорока градусах посреди Мексиканского залива между… Как ты сказал? Между Кубой и Канкуном, на яхте с сексуальным экипажем…

Лесли фыркнул. За его спиной представитель этого самого экипажа заливал бензин в бак гидроцикла и, к счастью, понятия не имел, о чём говорил гринго, пойманный с сигаретой на технической палубе.

— Я про экипаж тебе вообще ни слова не сказал.

— Заткнись и не мешай фантазировать. Ай, твою мать… Апчхииии! Зараза. Так вот, с сексуальным экипажем, сегодня у вас стоянка в прекрасной бухте, а в Канкуне, между прочим, празднуют День волхвов, значит, город на ушах, текила, жара… И учитывая вот это всё, ты ещё смеешь хандрить, гадость ты неблагодарная? И, главное, кому?! Кому ты жалуешься?! Мне, уже неделю запертой в снегах из-за очередного маминого загона? Ненавижу лыжи и Висконсин! Уверена, это аллергический насморк на обстановку, а совсем не простуда.

— Откуда столько драмы? Я бы с тобой местами сейчас с удовольствием поменялся, — Лесли наклонился и, зачерпнув воды, ополоснул себе лицо. А, может, и не поменялся бы. Кайф.

В наушнике хмыкнули.

— Да не вопрос. Уверена, мама с удовольствием махнулась бы детьми с твоими родителями, она и так тебя обожает. А я щас за глоток ультрафиолета даже в дурке б за тебя полежала.

Лесли вздохнул, рассматривая своё отражение в воде.

— Не поверишь, сейчас я и сам бы не отказался.

Да ладно, чувак, не так и плохо всё сейчас. Почувствуй, какой прекрасный запах бензина витает вокруг. Интересно, это протокол такое — гидроциклы у берега заправлять или отец попросил? А ему зачем?

А насчёт дурки мысли реально были. Особенно в тот момент, когда очень хотелось сдохнуть от жалости к себе на заднем сидении такси в блядское утро первого января. И потом, когда начало тошнить от этой самой жалости, которая в итоге превратилась в злость и чуть не разодранную к херам боксёрскую грушу.

— Послушай меня, детка, — голос в наушнике зазвучал почти торжественно. — Послушай меня очень внимательно, потому что расстояние наверняка сильно снизило мою способность воздействовать на твой разум…

На этих словах смешок сдержать не удалось.

— Внимаю тебе, мастер Йода, вещай.

— Бля, Лес, хорош стебаться, я серьёзно! — похоже, Лайла дала волю раздражению. — Так вот. Никто, ты понял меня? Никто не может причинить тебе больший вред, чем ты сам. Ни предки твои, ни бывший, ни любой другой мудозвон, где бы он сейчас ни был и что бы там себе ни думал. Так что я тебя очень прошу: завязывай жалеть себя, бери задницу в руки и развлекись по полной. Канкун за бортом, детка! Трахни там какого-нибудь красавчика! И за меня разок. Ладно, пошла, меня ждёт лыжная пытка. Chao, mi amor.

Запах бензина исчез, матрос закрутил пробку в бензобак и ушёл. Лайла тоже ушла. Вот оно, долгожданное одиночество, то самое. Только момент уже не тот.

Ни предки, ни бывший, ни любой другой мудозвон, так она сказала. Очень конкретное определение, да, с ярлыками у Лайлы всегда было заебись. И это при том, что она была только частично в курсе подробностей. Чего Лесли ей не рассказал, так это масштаба. Масштаба собственного самокопания. Он был зол на Джона, о да, безумно зол. Прямо как отвергнутая девчонка из третьесортного любовного фильма. Какая в жопу духовность, когда изнутри элементарная обида выедает? Но спустя тысячу ударов и сбитые о грушу кулаки мозг всё же перезапустился. И снова спасибо психотерапевтам за то, что приучили пересматривать эмоции с холодной головой. Потому что можно было сколько угодно злиться и сходить с ума, но один вопрос никуда не исчезал. А чего ты, блять, ждал? Что человек пустит тебя в свою жизнь вот просто так, за здорово живёшь? Зная, какую херню ты творил, просто потому что ты… Что, влюбился? Очевидно, да, но этого ни хрена не достаточно. Да ты даже не удосужился уточнить, надо ли ему это? Ты просто пришёл. Потому что чувствовал, что всё взаимно. Но не подумал ни хрена, что этого не достаточно.

Как он сказал? Хер ли ты не меняешь свою жизнь, раз всё так плохо? Что ты знаешь о плохой жизни? Лесли улегся на живот вдоль края деки и опустил в воду руку, глядя, как солёная толща удерживает её на плаву. Так ведь тебя всё устраивает, чувак. Скажешь, нет? Ты плывёшь по течению, пользуешься плодами обеспеченной жизни и споришь с родителями как зарвавшийся подросток. Подросток, для которого ответственность — просто слово. Ты погряз в дерьме собственных тараканов и всё, на что оказываешься способен — плыть дальше. Вот и сейчас, ты ровно там, где по ожиданиям должен быть. Отец поставил тебя перед фактом с этим блядским круизом и приглашением Линденов. И что ты сделал? Ничего, ты молча поехал. Как обычно.