Они студентами были (СИ), стр. 24

Валька подобрался: после такого начала жизненный опыт приятного разговора не сулил.

— Садись и не напрягайся: чай, не у стоматолога на приёме. Я хочу не столько поговорить, сколько рассказать. Конечно, рано или поздно ты и от Серёги бы всё узнал, только я считаю, что по-правильному надо сейчас.

Валька обратился в слух.

— Валентин, я ни капли не сомневаюсь в серьёзности происходящего между вами. Сразу скажу: до тех пор, пока Серый счастлив, мне плевать, с кем именно — девушкой, парнем или кракозяброй с альфы Центавра. По качествам характера и отношению к моему другу твоя кандидатура меня вполне устраивает. Вот почему я вообще затеял наш разговор. Обычно мы стараемся не афишировать тот момент, что у Серёги всей родни — двоюродная тётка с материнской стороны. У которой, естественно, есть своя семья, поэтому он выходит практически сиротой. Я помню его маму — когда мы познакомились в школе, она ещё была жива. Носила под сердцем будущего брата или сестру Серого.

Рассказчик нахмурился и замолчал.

— Её сбил какой-то столичный мудак на иномарке, — после паузы продолжил он. — Ублюдка так и не нашли, но я искренне желаю суке гореть в аду до конца мира. В том числе потому, что после похорон Серёгин отец начал выпивать. Ты не представляешь, каким редким человеком он был: инженер-золотые руки, знал пару языков, играл на гитаре, как бог или Джими Хендрикс. Но бухло — это такая дрянь… Дьявол, даже мне, постороннему школяру, невозможно было смотреть, как Дим Юрьич медленно себя убивает, что уж про Серёгу говорить. Он ведь не просто так алкоголь крепче пива на дух не переносит. Да и пиво — не больше бутылки, смешная доза. Курит, кстати, тоже исключительно за компанию со мной: мол, какая разница, сам я дымлю или ваш дым нюхаю?

В общем, оттуда у Серого и кулинарные навыки, и умение чинить всё, что чинится, и медицинские познания, и до фига всего прочего. Отец прожил с ним ровно до совершеннолетия, а потом угостился палёным спиртом под Новый год — и не стало Дим Юрьича. Само собой, тётка Серёгу не бросает, мои родители тоже к нему как к родному, только всё равно — это не то.

Олег грузно встал из-за стола. Тяжело посмотрел на слившегося с мебелью Вальку: — Валентин, полагаю, ты навряд ли представляешь всю бесценность ваших отношений. Я не буду сотрясать воздух пустыми угрозами, но запомни: за Серого я на что угодно пойду. Без оговорок.

— Я тоже, — Валька с поразительной лёгкостью выдержал многотонную синеву взгляда собеседника.

— Значит, мы друг друга поняли, — Воевода приподнял уголки губ в подобии усмешки, и тут дверь открылась.

— Все в сборе, как я посмотрю, — Серый с порога поймал необычную серьёзность атмосферы. Быстро просканировал обоих соседей рентгеном прищуренных глаз: всё ли в порядке? — и расслабился, получив ответом дружное «Всё!». — Обедали?

— Тебя ждём, желудочный сок вырабатываем, — как обычно, Олег говорил «за себя и за того парня». — Валёк вон чуть ли не в голодные обмороки падает.

— Тогда надо срочно исправлять положение. Накрывайте потихоньку на стол, я покуда переоденусь и руки помою. Есть ведь, чем накрывать?

— А то! — Валька деловито полез за тарелками.

Вечером он позвонил маме, и впервые ему не пришлось совершать над собой усилие, набирая первые цифры номера.

***

— Короче, ночевать меня не ждите, — за ранним субботним ужином объявил Олег. — Завтра вернусь. Наверное.

— Выжил-таки Маргошу на выходные? — многозначительно покосился на него друг.

— Ничего, пускай родителей проведает, — с хищным превкушением осклабился Воевода. — А то меня вся эта торопливость уже стала порядком раздражать.

— Вы только особенности местной шумоизоляции учитывайте, если не хотите, чтобы всё крыло сбежалось в секцию из-за двери советы давать.

— Молча пускай завидуют, советчики, — отрубил непревзойдённый герой-любовник, отодвигая опустевшую тарелку. — Ладушки, вы тоже тут не скучайте, — он поднялся из-за стола.

— Погоди, Казанова, а посуду за тебя кто мыть будет?

— Валёк. Всё, пока-пока, меня Настюха заждалась.

— Ни капли совести, — покачал головой Серый вслед захлопнувшейся двери.

— Он макароны варил, — вступился за Воеводу Валька. — И салат делал.

— Угу, перетрудился, не иначе. Будешь добавку?

— А есть?

— Для тебя найдём.

Возможность была редчайшей, и у Вальки от нервного напряжения даже пальцы начали слегка подрагивать. Последующая деятельность превратилась в недлинный список, из которого методично вычёркивались пункт за пунктом. Закончить ужин: готово. Помыть посуду: готово. Убрать со стола: готово. Занести в комнату обувь с порога, закрыть замок на два с половиной оборота, чтобы даже ключом не открывался. Всё.

— Ну-с, есть предложения на вечер?

Дурацкий вопрос, ещё успел подумать Валька перед тем, как наглухо отключил рациональную часть сознания. Для исполнения его давно лелеемых планов в ней не было и следа необходимости.

Формально говоря, он не был девственником. Знаковое событие случилось на выпускном вечере в тёмном кабинете химии, куда слегка пьяного, а потому присутствующего в реальности лишь частично Вальку увлекла единственная золотая медалистка выпуска. Глядя на неё в обычной жизни никак нельзя было догадаться, что милая скромная девушка способна разложить симпатичного одноклассника на парте, несколькими движениями заставить его член обрести каменную твёрдость и, изящным движением облачив вздыбленный орган в силикон презерватива, оседлать объект желания. Из-за «резинки» это вышло или бродящего в крови алкоголя, но Валька умудрился продержаться достаточно долго, что по достоинству оценила его партнёрша.

— А ты неплох, Захаров, — заметила она, заворачивая в салфетку использованное средство контрацепции. — Жаль, мы раньше не договорились.

Валька промолчал: его вдруг накрыло дурнотой.

— До сортира доберёшься? — заботливо осведомилась одноклассница.

— Угу.

— Тогда я пошла. Не задерживайся здесь.

Вальке повезло дойти до туалетов, ни на кого не наткнувшись. Там он с горем пополам привёл себя в порядок, а потом вторая тошнотная волна заставила его ещё минут десять провести в обнимку с «белым другом».

Результатом всей истории стало практическое, но нечёткое представление о сексе. Конечно, бурное воображение вносило определенную лепту, однако жизнь играючи продемонстрировала: прежнее — не более, чем бледная тень настоящего.

Он целовал Серого, умирая от жадности: хотелось ещё, ещё, ещё, больше, сильнее.

— Две-ерь!

— Я закрыл, — проклятие, почему эти пуговицы такие вёрткие?!

— Шумят, народ по домам возвра…

Валька перехватил кисть партнёра и раскрытой ладонью прижал к своему паху, где тесноту ширинки рвало возбуждённое до предела естество. Да, вот чего он хотел! Диковатого взгляда затопивших радужку новолуний зрачков, глухого низкого рыка, и чтоб до кровати полшага, и футболку — в сторону, и неудобные джинсы соскальзывают одним движением, прихватив с собой нижнее бельё.

— Кр-расивый!

«Я? Ах-х!» — кожа на кончиках пальцев гитариста всегда загрубелая, а соски такие чувствительные — Валька даже представить себе не мог…

— Кричать нельзя, — предупредил Серый, левой рукой фиксируя Валькины запястья за головой. С дразнящей медлительностью огладил жёсткой ладонью бока, живот, скользнул ниже.

— Издевае?.. М-м-м! — нет, когда твой стон запирают поцелуем, тоже приятно, однако хотелось бы кое-чего другого. Валька ужом вывернулся из захвата и перевернул их, очутившись сверху.

— Что там было нельзя? — он совсем по-Олеговски заломил бровь и утёк вниз.

— Валя!

Неоспоримое преимущество домашних брюк над джинсами заключается в отсутствии у них молний и тугих пуговиц. Достаточно всего лишь оттянуть широкую резинку пояса, чтобы получить доступ к вожделенной, горячей, нежно-гладкой плоти.