Они студентами были (СИ), стр. 23

«Ты очень красивый».

«Правда?»

«Когда я врал?»

«Никогда. Почему ты не подходишь?»

«Жду».

«Чего?»

«Кого. Тебя».

Меня. Валька плавился от сладости этой мысли, ему до мурашек хотелось большего, но проклятая стеснительность позволяла лишь ходить по самому краешку.

Дневной сон — тягостная повинность, когда ты детсадовец, и неземное счастье, когда студент. «Полтора часа!» — думал Валька, прискакавший в общежитие раньше обычного. Конечно, было бы неплохо сначала перекусить, только спать хотелось совсем уж со страшной силой. «Передремну, потом Серый с Олегом вернутся, будем ужин готовить», — Валька плотно задёрнул шторы. Проверил, что дверь закрыта на один оборот ключа — как всегда, когда дома кто-то был, но не хотел видеть чужих, — и блаженно вытянулся на постели.

Его разбудило чьё-то близкое присутствие. Неопасное, поэтому Валька позволил себе выплывать из сна постепенно. Обоняние слегка щекотал можжевеловый запах, но всамделишный или воображаемый, разобрать не получалось. По щеке мазнуло теплом, как рукой рядом провели. В ответ Валька улыбнулся расслабленным счастьем: это же ты здесь?

«Конечно, я».

Смотреть на Серого из-под ресниц было приятно особенным, утончённым удовольствием.

— Валь, — шёпот тише дыхания.

— Да?

— Можно, я тебя поцелую?

— Можно.

Прикосновение губ к губам: горячее, сухое, очень-очень нежное. Замирает время, замирает сердце.

«Любимый!»

Не оторваться, вот только воздуха в лёгких вдруг перестаёт хватать.

— Красивый, — шепчет Серый, — какой же ты красивый, — и в глазах его тёмная, безлунная ночь. Тогда Валька решается, обвивает руками за шею: — Иди ко мне, — но в этот миг кто-то в секции шумно роняет на пол что-то железное, матерится, и двое шарахаются друг от друга перепуганными мартовскими котами.

— Общага, — кривится Серый, а Валька молчит и улыбается про себя: пускай общага, не страшно. У них впереди есть целая огромная жизнь. Они ещё всё-всё успеют.

***

Олег Воевода дураком не был. Он отлично понимал, что происходит между двумя другими обитателями их комнаты, однако не вмешивался. Более того, его отношение к «третьему лишнему» сделалось самым человечным за всё время их знакомства.

— Это как в поговорке? «Любишь меня — люби и моего Захарова»?

Сразу после занятий официальные влюблённые умотали в город на сеанс свеженьких «Звёздных войн», оставив влюблённых неофициальных сумерничать вдвоём. Сидеть на кровати бок о бок, пряча в складках покрывала крепкое сплетение пальцев, и вполголоса разговаривать, пока комнату по капле затапливает синий весенний вечер.

— Вначале — да. Но теперь, мне кажется, он ценит тебя самого по себе, как личность. Второй взгляд оказался вернее первого; жалко лишь, что он вообще понадобился. Моя вина.

— Ничего подобного! Если б не ты, то не было бы ни второго, ни следующих взглядов. Да и меня самого тоже, — Валька покусал губу. — Знаю, для тебя глупо прозвучит, только всё равно скажу: я перед тобой в неоплатнейшем долгу, и когда понадобится…

— Не понадобится, — прервал Серый благодарное словоизлияние. — Не долги это, а нормальные человеческие взаимоотношения. Не без гиперопеки, конечно — есть у меня такой психологический пунктик, — но тем не менее.

— Знаешь, мне как-то с трудом верится в «нормальные». Очень уж редко они встречаются.

— В том-то и суть, что не редко, просто у тебя так сложилось… Валь, прости, если лезу грязными сапогами в душу, но я абсолютно не понимаю твоих родителей. Как можно было воспитать доброго, смелого, отзывчивого человека с настолько низкой самооценкой? Отпустить в жизнь, не привив ему элементарные способности самозащиты?

Валька шумно вздохнул и уткнулся носом Серому в плечо.

— Не «родителей», Серёж, — невнятно поправил он. — Маму. Отчим с нами всего полтора года живёт.

— Она тебя одна воспитывала?

— Угу. Папа умер, когда мне было четыре — перитонит, слишком поздно вызвали «скорую».

Молчаливое, крепкое объятие, как жест поддержки.

— Знаешь, зимой, на каникулах, я решил уйти насовсем, — давно копившиеся под сердцем слова хлестали неудержимым потоком. — В самом деле: отчиму я досадное напоминание о папе, у мамы скоро родится мой брат. Ну, или сестра — пока не понятно. Им втроём будет хорошо, а я один как-нибудь да приспособлюсь.

— Больше не один. У тебя есть я и, в определённой степени, Олежа. Мы всегда поможем, не сомневайся.

— Даже через год? Когда закончите универ?

— Пф, звучит так, будто «корочки» диплома способны в корне переменить настоящие чувства.

«Это тебе, слышишь? — с нажимом сказал внутренний голос. — Это для тебя, а ты всё стесняешься, трусишь, пусть и хочешь до нестерпимого стояка по утрам, когда исподтишка наблюдаешь, как он одевается на пробежку».

Набраться смелости во второй раз было проще, чем в первый. Это ему кажется, или губы Серого стали ещё слаще? Оторваться от них почти невозможно, но он слишком давно мечтает попробовать на вкус бархатистую кожу шеи, особенно на перегибе к плечу. Может быть, даже прикусить — вот так, ощутимо, но не до багрового клейма.

— Эй-эй, полегче! У нас дверь открыта.

К дьяволу дверь. Слушай, зачем они нашили на рубашку такое дикое количество пуговиц?

— Нет, нельзя, Олежа с Настькой скоро вернутся.

Мы успеем.

— Валя, Валя, Валя, погоди, не надо, я не хочу наспех, я хочу видеть тебя, наслаждаться тобой…

Крайне неохотно, но Валька отступил: — Тогда давай хотя бы целоваться, пока со мной не случился приступ острой сероволчьей недостаточности.

— Не случится, уж я постараюсь, — Серый подтвердил слова крепким поцелуем. — Омут ты мой тихий.

***

С наступлением тепла Олег перенёс «попоища» на лоно природы и теперь объявлялся в комнате наскоками «переодеться-поесть-поспать».

— Настасья не обижается, что ты периодически от её ужинов сбегаешь? — однажды поинтересовался Серый.

— Понятия не имею. Но если я буду жить только на их диетической жрачке, то скоро ножки протяну, — Воевода бухнул к себе в тарелку добавки наваристого борща. — Валёк, ты со мной?

— Угу, — Валька как раз подъедал первую порцию.

— Серёга?

— Половину от того, что себе положил. Там на завтра останется?

— Лишь счастливчику, который первым прискачет в обед.

— Понятно, значит Захарову. Валентин, можешь не стесняться — мы в столовку сходим.

Олег скорчил гримасу: «Добрый ты, Серый, местами чересчур», — однако поправлять друга не стал.

— А давайте, я картошки сварю! — Вальке было до жути некомфортно: он получался совсем уж каким-то тунеядцем-троглодитом. — Я научился, честное слово, и в морозилке сало осталось.

Воевода одобрительно хлопнул добровольца по плечу, повернулся к Серому: — Видал, какого человечищу мы воспитали?

— Олежа, боюсь тебя разочаровать, но он всегда таким был. Принимаем предложение?

— Принимаем. Валюх, хлеб не покупай: мы из буфета пирожков притянем. Они стали печь шикарные пирожки с рыбой — не иначе, как тайное Серёгино влияние.

Беспечная трепотня перескочила на универ, а Валька в который раз поймал себя на любопытстве: где Серый мог научиться так потрясающе готовить?

Картошка получилась идеальной: не жёсткая, не разваренная, в меру рассыпчатая. Валька закутал кастрюлю отведённым специально под эти нужды куском шерстяного пледа и собрался идти подогревать себе вчерашний борщ.

— Здорово, Валюха! — вернувшийся домой Олег выгрузил на стол пакет обещанных пирожков. — Ещё не обедал?

— Привет. Нет, только приготовить успел. Картошка укутанная стоит.

— Ответственная ты личность, — прищёлкнул языком Воевода. — Да разогревай, не стесняйся. Я Серого подожду — его тётки с кафедры отловили, но, вроде бы, ненадолго.

— Тогда и я подожду, — Валька вернул кастрюлю на подставку под горячее.

Олег добродушно хмыкнул: — Ишь, компанейский. Ладно, ждём вместе. Заодно обсудим кое-что.