Они студентами были (СИ), стр. 21

По этажам гуляло эхо хлопка. Или это у Вальки в ушах никак не хотел улечься громкий звук? «Какая, собственно, разница?» — он прислонился к холодной стене, а потом и вовсе сполз на корточки. Надо уходить, ему не рады, ему нигде не рады, наверное, справедливо: он бесполезный, лишний, он…

Дверь открылась так же внезапно, как перед этим захлопнулась, выпуская стремительную серую молнию. Заметив, что на лестничной клетке она не одна, молния обернулась человеком у самого начала уходящих вниз ступеней.

— Ты здесь?

Валька молча кивнул, боясь не просто глаза отвести — моргнуть. О том, что людям надо дышать, он вообще позабыл.

— Заходи.

Мебели в единственной комнате почти не было: компьютер и тот стоял на полу, а вместо стола, похоже, использовали широкий подоконник. Серый сгрёб с узкой кровати кучу одежды, небрежно свалил её в угол на не разобранные до конца сумки: — Садись. Чаю?

Валька вновь кивнул китайским болванчиком. Слова не желали находиться, но, возможно, к лучшему: он был в том состоянии, когда брякнуть какую-нибудь глупость — раз плюнуть.

— Олежа сдал? — из кухни спросил хозяин. Валька бы и в третий раз кивнул, однако вовремя сообразил, что его не видят.

— Да.

— Ну, друг!

Чёрный чай «по-общаговски» — в чашке кружат тёмные листочки. Тусклый свет — на улице пасмурно, вот-вот пойдёт то ли дождь, то ли снег.

— Серёж, возвращайся.

Молчание.

— Не могу.

— Честное слово, я даже смотреть в твою сторону не буду, я… Чем хочешь поклянусь: ты меня замечать перестанешь!

— Валь, ну что ты несёшь. Как я смогу не замечать тебя? Как сам смогу не смотреть? Думаешь, будь всё так просто, я бы ушёл?

— Тебе противно?

— Нет. Погоди вскакивать! Дело же не в этом, дело в самой ситуации. Ты понимаешь, сколько геморроя можно получить за такие вот связи? Как можно изломать себе жизнь?

— Никто не узнает!

— Шутишь? Общага — как деревня, здесь все всё и про всех знают. Валь, пойми, я не всесилен — однажды я не сумею защитить тебя. И потом, так подставлять Олежу тоже нельзя: он-то вообще никаким боком не виноват, что у его друга на двадцать втором году жизни прорезалась нестандартная ориентация. Самым правильным здесь будет разбежаться и забыть, покуда забывать почти нечего.

Конечно, он прав. Груз на чашах весов совершенно не сопоставим. Валька поставил кружку с нетронутым чаем на пол. Подошёл к подоконнику, на краешке которого примостился гостеприимный хозяин, аккуратно забрал у Серого из рук его посуду и тоже отставил в сторону.

— Серёж, — очень близко, можно чувствовать чужое тепло, — не беспокойся о нас. Олег наверняка всё продумал и согласился с рисками, раз уж дал мне твой адрес. А я… я, конечно, тот еще воитель, но за себя постоять умею, правда-правда. Вместе мы со всем справимся, вот увидишь.

— Не знаю, не уверен, и вообще — так же неправильно! Ненормально, сплошные проблемы, как ты себе это представляешь…

Валька мягко закрыл ладонью рот излишне говорливого собеседника. Улыбнулся не без лукавства: знал бы Серый, сколько раз и в каких подробностях он себе всё представлял.

— Серёж, — твёрдые скулы, упрямый подбородок, а кожа — нежнее самого изысканного бархата. Горячие обветренные губы, подушечки пальцев царапает сухая корочка. — Возвращайся.

***

— Интересный ты товарищ, Валентин, — вечером заметил Олег. — Рис подай.

Они готовили плов: большой казан, которого бы на несколько дней хватило. Хотя, если вдуматься, то Воеводе ничто не мешало столоваться у Насти, а Вальку предоставить его грустной дошираковой судьбе.

— Почему интересный? — Наверное, оттого, что потерял страх задавать вопросы этому человеку.

— Потому. Обычно, когда Серёга так упрямится, уломать его даже мне не под силу. Не знаю уж, чем ты его соблазнил, да и знать не хочу, но результат меня устраивает.

— Он вернётся?

— Через две недели. А ведь не уболтай я тогда хозяйку взять плату за месяц вместо трёх, сидеть бы ему в городе до конца сессии.

Две недели. Совсем не срок.

— Ё-моё, Валюха, ты сейчас в точности, как обожравшийся халявной сметаны Жорик. Совесть-то поимей: может, окружающим неприятно смотреть на твои светло-синие мечтания.

Валька пристыженно сжался. Помрачневший Олег сердито надорвал упаковку крупы и высыпал всю пачку в глубокую миску: — На, иди промывай, пока вода более-менее чистой не станет.

— Угу.

— Блин, Валёк… Валентин. Только не надо делать такое лицо; схамил я, признаю. Беру свои слова назад, а то будто котёнка ударил.

— Проехали, — с ума сойти. Олег — и почти извинился! Неужели наконец признал Вальку таким же человеком, как он сам? Причём именно в тот момент, когда любой другой на его месте начинал бы плеваться даже при случайном взгляде на соседа. Чудеса.

Точнее, одно чудо. Обыкновенное. Серое.

Вплоть до самого дня возвращения Серый в общаге не появлялся. То ли давал Вальке возможность передумать в спокойной обстановке, то ли ещё по каким своим соображениям. Было это разумно, но бесполезно: поговорка «с глаз долой — из сердца вон» здесь не работала. Валька ждал с терпением караулящего мышиную норку кота и даже мысли не имел что-то переиначивать в своих чувствах.

Утром очередного погожего апрельского денька Олег предупредил соседа: — Чтобы в шесть был дома, как штык. Будем вещи через дядь-Витю таскать.

— А почему не через главный вход?

— Потому что формально Серёга никуда не съезжал. Зачем вызывать лишние вопросы у охраны?

Втроём они справились играючи, за два захода разгрузив зелёную «ниву», которую Валька, кажется, уже когда-то видел.

— Ну-с, welcome back, — не скрывающий удовлетворения Олег шумно поставил на пол комнаты последнюю сумку.

— Благодарю-с, — возможно, Серый и не хотел демонстрировать свои чувства, только тихая радость всё равно светилась в нём отблеском весеннего солнца. — Дело за малым: распихать барахло обратно по местам.

— Да уж, — Воевода потёр переносицу. — Предлагаю начать самого главного — с чая.

— С козинаками?

— Бери выше, дружище. С тортом.

— Сами пекли, — вставил Валька свои пять копеек. — Вчера.

— Благородный дон поражён в самое сердце, — «блудный волк» приложил ладонь к груди и склонился в шутовском поклоне. — Серьёзно, что ли, пекли?

— Ага. Сначала хотели купить, но потом Олег решил, что мы тоже не безрукие, — Валька включил чайник и с гордостью вытащил из холодильника их чуть кособокое ореховое творение.

— Ну, спасибо, уважили, — когда бы ещё Серый так широко улыбался?

— Для тебя, Серёга, хоть луну с неба, — Олег подмигнул Вальке, — хоть гитару от Коляна, — он вытащил из шкафа красно-чёрную красавицу.

— Надеюсь, не силой отбирал?

— Ни в коем случае. Всё было добровольно и с челобитием.

Последнее звучало несколько двусмысленно, но умница-Серый не захотел уточнять его подтекст.

Торт, пускай и выглядел неказисто, на вкус получился как надо.

— Вот никогда не поверю, будто вы крем руками взбивали, — заметил Серый, раскладывая сотрапезникам по второму куску.

— Я у Настьки миксер попросил, — признался Олег.

— И мы его сожгли, — простодушно добавил Валька.

Воевода укоризненно кашлянул: — Валюха, ну нельзя же так безапелляционно. Может, не сожгли. Вот Серёга приехал, инструмент привёз — разберём, посмотрим. Починим, наконец.

— «Мы починим» или «Серёга починит»? — с подозрением осведомился мастер на все руки четыреста седьмой секции.

— Дружище! — Олег шумно сгрёб его за плечи. — Я знал, ты меня не бросишь! Слышал, Валёк, Серый пообещал нам миксер починить.

Конечно, это было бессовестно, но Валька не удержал смешливое фырканье: до того потешным было растерянно вытянувшееся лицо Серого.

— Пятнадцать лет знаю этого человека, — принудительно назначенный ремонтник смиренно покачал головой, — и всё равно никак не привыкну к его фантастическому умению перекладывать на других неприятную работу.