Они студентами были (СИ), стр. 20
Неизвестно, как Серый объяснил другу решение о переезде, но никаких репрессий для Вальки оно не принесло. Оставшиеся вдвоём жители четвёртой комнаты поддерживали вежливые соседские отношения, обмениваясь исключительно бытовыми фразами о том, что купить, что приготовить, кто во сколько вернётся с пар и тому подобным. Правда иногда Вальке казалось, будто он боковым зрением улавливает задумчиво-оценивающий взгляд Воеводы в свою сторону. Тем не менее, произошедшие в составе жильцов перемены они ни разу не обсуждали.
Неделю или полторы спустя, за мирным ужином, когда ничто не предвещало беды, Олег мимоходом заметил: — И всё-таки надо было тогда тебя трахнуть.
Валька чуть не подавился фрикаделькой.
— Не нервничай, Валюха, — хотя под таким пронизывающим взглядом и памятник занервничал бы. — История не знает сослагательного наклонения. А жаль.
— Почему? — наконец прокашлялся Валька.
— Потому что я не верю, будто ты был бы нужен ему порченым. Ладно, проехали. Слушай внимательно и запоминай. Завтра у нас отменили первые две пары, это раз. Парковый, двенадцать, квартира тридцать один, это два. Не переубедишь его вернуться — сам тоже можешь не приходить, это три. Вопросы по существу?
— Нет вопросов, — а те, что теснятся на языке, существенными не считаются. «Завтра», — Валька подобрался, словно перед прыжком с моста. Понятие времени больше не было умозрительной абстракцией.
***
Если бы ему кто-нибудь задал вопрос: «Слушай, а зачем ты бегаешь?» — Серый бы ответил: «Для синхронизации». Себя с собой, себя с миром. Бег отключал суетливый разум, оставлял наедине с ощущениями работы мышц, биения сердца, ритма дыхания. Реальность сужалась до петляющей между деревьев тропки или асфальта парковой дорожки, до глухого стука подошв, до скольжения вдоль кожи воздушных потоков. Серый с трудом представлял, как люди могут нормально жить, не счищая с себя хоть иногда липкую грязь бытовой суеты, неважных тревог, мелочных обид. Не встречаясь с собой лицом к лицу, без прикрас и осуждения. Ежеутренние полтора часа были невеликой платой за душевную гармонию; он привык к ним так же, как привыкают мыть руки перед едой. В частности поэтому вынужденные недели бездействия после идиотского ранения стали для него в настолько тяжёлым испытанием.
Олежа, кстати, прекрасно понимал суть происходящего: у него была своя собственная перезагрузка — боксёрский мешок в качалке общежития. Пускай не каждый день, но пару-тройку раз в неделю он методично отрабатывал удары на спортивном инвентаре, сражаясь с воображаемым противником. Здесь тоже заключалось различие между ними: то, что Серый искал внутри, Олег находил вовне. Идеально подогнанные шестерни противоположностей, где зубцу самой сложной формы на микронном уровне соответствовала подходящая впадина, соединяли их в единый сложный механизм дружбы. Серый чётко знал: если содрать с него шкуру, то на изнанке можно будет легко прочесть намертво выжженное клеймо «Олежа — друг».
Рядом с которым, похоже, теперь появилось второе: «Валя — любимый».
Серый ускорился. Говоря откровенно, ему не слишком нравилось бегать по парку: нет того простора, свободы выбора троп и направлений, как в лесу или в поле. Но что поделать, теперь он жил там, где ни лесами, ни полями и близко не пахло.
«Серёга, я не понимаю. Давай перетрём с комендой: что она, не найдёт, куда Валька пристроить?»
«Олежа, это не по-человечески. Всё равно, как взять с улицы котёнка, отогреть, приручить, а потом спихнуть за ненадобностью совершенно чужим, равнодушным людям».
Поворот, поворот. Мало места — приходится бегать кругами и петлями.
«Дружище, он тебе что-то сделал?»
«Нет».
«Тогда почему ты не хочешь жить на одной территории с ним?»
«Потому что всё вышло так, как у нас с тобой обычно бывает: там, где ты поиграл и забыл, я… я влюбился».
Быстрее! Сердце заходится в некомфортном темпе, лёгкие работают, как кузнечные мехи. Долго ему так не выдержать.
«Бля, Серёга! Ой, бля…»
«Всё, закончилось кино про верных друзей?»
«Херню не неси. Я с тобой не из-за ориентации дружу. Но какое же бля… И, главное, было бы, в кого! Слушай, но, может, это несерьёзно? Давай по бабам, а? Медички будут в экстазе».
«Теперь ты херню несёшь. Со мной не случается „несерьёзно“, забыл? А уж в каком экстазе от нашего загула будет Настасья — словами не передать».
Дружат и любят просто так, если, конечно, по-настоящему. Серый привык полагать индикатором «настоящести» меру добровольно взятых на себя обязательств за другого: наподобие тех, что сам нёс за Олежу и всех близких тому людей. Завершись стычка с Ильясом без кровопролития, возможно, на следующее утро получилось бы «добежать» до осознания, насколько важным вдруг стал для него навязанный сосед-первокурсник с огромными светло-карими глазищами на треугольном, неуловимо кошачьем лице. Разложить чувства по полочкам, спокойно решить, что делать дальше, а не медленно сходить с ума в замкнутом пространстве комнаты, получив откровение кирпичом по темени во время застольной болтовни. Серому было безразлично собственное отклонение от принятых норм — ещё в школе, обдумав первый опыт с симпатичной одноклассницей, он пришёл к выводу об одинаковости механики процесса с любым партнёром. Следовательно, принципиальное значение имеет только эмоциональная связь между участниками действа, обязательная разнополость которых — общественный стереотип, уходящий корнями в биологию вида Homo Sapiens. Таким образом, сама по себе инаковость вреда не несла, однако могла привести к серьёзным неприятностям у лучшего друга и любимого. Вот в чём заключалась её опасность, а немедленно исправить положение мешала треклятая, никак не желавшая затягиваться рана.
Всё-таки, нельзя настолько резко останавливаться, кардиосистема спасибо не скажет. Но раз уж на то пошло, то и разгоняться до таких скоростей тоже пока не стоит: левый бок болит, как сволочь.
Неудачно, чертовски неудачно сложился его отъезд. Каких-то пять минут — и они бы разминулись, машина уже стояла под парами.
«Не пущу!»
Пребывавший в рассинхроне Серый был уверен, что злая, пошлая фраза одним махом разрубит все непрочные ниточки, которые успели протянуться между ними за несколько недель мира. И меньше всего ожидал золотом вспыхнувшего взгляда: «Согласен!».
— Блядь! — У деревьев в парке кора такая же твёрдая, как и у их лесных сородичей. Серый оскалился: хренушки, никогда! Разлука позволит Захарову, как гриппом, переболеть втемяшившейся в башку глупостью, а Олежа проследит, чтобы не возникло осложнений. Сам же Серый вырвет, клыками выгрызет из души создающее столько проблем чувство. Оно не нужно никому из них троих, оно всё портит — и значит, подлежит безжалостному уничтожению. Поэтому пока он будет нарезать круги в душном парке, дважды в день трястись в набитом под завязку автобусе и перебиваться подножным кормом вместо полноценной еды. Он заставит глупое сердце подчиниться воле — или… «Никаких „или“. Я обязан беречь их обоих, а значит справлюсь. Я справлюсь».
***
Тридцать первая квартира располагалась на последнем этаже старой пятиэтажки. Вальке пришлось изрядно поплутать прежде, чем он нашёл дом — микрорайон недаром назывался «Парковым». Наградой за труды стала обитая тёмным дерматином дверь, при виде которой всю его решимость как корова языком слизала. «Что я скажу? — Валька грыз костяшки пальцев, не имея сил поднять руку и нажать на прямоугольную кнопку звонка. — Он же открытым текстом дал понять: никогда». Да, но ведь Олег тоже неспроста завёл вчерашний разговор. «Вдруг я не справлюсь, провалю единственную попытку, как обычно, всё испорчу?» Нет, думать в критические моменты ему определённо не следует. Валька отключил мысли и позвонил.
Секунда. Две. Пять. Щелчок замка, открывается… Они встретились глазами буквально на удар сердца, а потом дверь захлопнулась прямо перед Валькиным носом. Так резко, что он рефлекторно покачнулся назад. «Всё. Поговорили».