Они студентами были (СИ), стр. 19

— Нормально, всё нормально, — блин, ну кому он сказки рассказывает! — Не рассчитал силы, бывает, — раненый кое-как встал на ноги. — Пойду дальше бока пролёживать.

— Давай…

— Я сам. Всё нормально, — как глухую стену между ними поставил. — Вообще, не стоит со мной сидеть. Насколько я знаю Олежу, он как раз отстрадал две полковничьи пары и сейчас собирается по-тихому смотаться с самоподготовки. Через час примчится, к бабке не ходи.

— Серёж…

— Захаров, серьёзно: иди на занятия. Толку больше будет.

========== Глава седьмая, в которой подтверждается старая истина о том, что от себя не убежишь ==========

Судьбу конём не объедешь.

Народная мудрость

Что-то сломалось. Валька не сумел бы дать имя этому «чему-то» — тем более, внешне всё оставалось по-прежнему — только нутром чуял: в тонком взаимопонимании, появившемся между ним и Серым после новогодних событий, случился сбой. Он не понимал причины, а потому не мог даже попытаться исправить положение, и с каждым днём маялся всё сильнее.

Между тем, сосед семимильными шагами двигался к выздоровлению. Через три дня после инцидента он пошёл на пары, оставив без внимания неодобрительную гримасу Олега и сердито рявкнув на Вальку, осмелившегося вслух высказать робкий протест. Правда, через полтора часа вернулся, лёг на кровать, не переодевшись в домашнее, и до самого вечера почти не шевелился.

Это было в четверг, седьмого числа. После ужина Валька ушёл в вестибюль к телефону — звонить домой и объяснять, почему не приедет на предстоящие длинные выходные. В прошлые переговоры мама впервые спросила, ждать ли его на праздники, но радостное «Конечно!» умерло на губах после того, как она добавила: «Как ремонт сделали, посмотришь — мне, например, очень нравится». И вместо согласия Валька попросил время на раздумье: мол, с учёбой завал, кататься особенно некогда — однако решение принял уже тогда. Он не хотел видеть, во что превратилось место, которое пятнадцать лет считал своим персональным убежищем.

Естественно, невнятный отказ расстроил маму, отчего Валькино настроение тоже сравнялось с уровнем цокольного этажа. Горестно вздыхая, он вернулся в секцию и неслышно приоткрыл дверь комнаты: как правильные хозяева, соседи поддерживали замок и петли в идеальном состоянии.

— Серёг, ну будет тебе. Сам же всегда говоришь: не надо торопить события.

Тихий разговор обратил невольного слушателя в соляной столп.

— Олежа, не могу я больше, понимаешь, не могу. Это унизительно, чёрт возьми!

— Болеть унизительно? Чушь какая!

— Нашёл болезнь — сраную царапину.

— Сраная она или нет, дай себе время восстановиться, а мне — редчайший шанс за тобой поухаживать. Я ведь тоже тебе друг, не забыл? Чем плохо принять от меня помощь?

— Ничем. Прости. Просто я не привык.

— Ох, Волчара, чудо ты серое! Со всеми нянчишься, а как сам в беде, так сразу начинаешь: «не привык», «бла-бла-бла». Разве это годится?

— Не со всеми, не преувеличивай степень моего альтруизма. Однако согласен — подход в корне неверный. Буду перевоспитываться.

— Вот и договорились. Обмоем чаем? Настюха как раз ватрушек передала.

— Обмоем. Где там Захаров?

Тут Валька аккуратно прикрыл дверь, пошумел в секции и, наконец, официально вошёл.

Чего у него в душе было больше — ревности или радости — не взялся бы определить даже египетский суд мёртвых.

Март постепенно вспоминал, что на самом деле он — весенний месяц. Сугробы таяли на глазах, грозя превратить студенческий городок в подобие Венеции, только без архитектурных достопримечательностей. Вот почему витать в облаках по дороге из корпуса в общежитие категорически не рекомендовалось, однако Вальке пока было не до здравых рассуждений. Грязно-снежная каша под ногами — недостойная внимания мелочь, особенно сейчас, когда в комнате 407/4 закручивается нечто непонятное, но важное. Два дня назад Серый перебрался обратно на второй ярус, проделав рокировку в Валькино отсутствие. С одной стороны, знак был несомненно добрым: сосед выздоровел настолько, что мог позволить себе забираться на верхний этаж. А с другой: почему втихаря? Почему даже полусловом не озвучил своё намерение? И вообще, отчего Олег вновь смотрит на Вальку в точности, как в первые месяцы их знакомства? Словно последний по незнанию вновь умудрился где-то перейти дорожку самодержцу Воеводе. «А может, мне всё кажется? Весеннее обострение паранойи на фоне безответной влюблённости? — Валька обогнул по стёкла заляпанную зелёную „ниву“, которую какой-то альтернативно одарённый гражданин припарковал у самого крыльца общежития. — Как бы разузнать наверняка?» Он взмахнул пропуском перед скучающим охранником в будке и легко взбежал на свой этаж.

Дверь четвёртой комнаты четыреста седьмой секции была открыта нараспашку.

«Не понял?»

Однако стоило войти, и всё стало очевиднее белого дня.

«Ох, нет!»

Первым бросался в глаза девственно чистый стол Серого, возле которого больше не стояло его кресло. Вторым — раздутая дорожная сумка посреди комнаты. Третьим — скатанный матрас на втором ярусе сдвоенной кровати.

— Захаров? Рановато ты сегодня.

Валька вздрогнул и посторонился, давая соседу возможность пройти.

— Лекцию по физике отменили, — автоматически объяснил он. Тряхнул головой, отгоняя призрак светской беседы. — Серёж, что случилось?

— Ничего, — Серый взвалил на плечо собранную сумку. — Съезжаю.

— Куда?

— В город.

В город. Валька вдруг ясно почувствовал вес атмосферного столба, который, как говорят, давит на каждого обитателя дна воздушного океана.

— Почему? — спросил он одними губами.

— Потому что, — грубо ответил уезжающий.

— Серёж…

— Захаров, дай пройти.

Оказывается Валька умудрился перекрыть выход из комнаты, но вместо того, чтобы привычно уступить, он вдруг закусил удила.

— Сначала ответь, почему ты уезжаешь?

— Захаров, — угроза в низком рыке была более чем осязаемой.

А они, оказывается, почти одного роста. Вот ведь странность, и почему он всегда чувствовал себя ниже?

— Не пущу.

— Валентин!

Валька бестрепетно выдержал гневный взгляд из серой стали. «Можешь попробовать прорваться силой, но учти: я стану сопротивляться». Серый ощерился. Шагнул вперёд, совсем-совсем близко.

— Не пустишь, значит? Так понравилось, когда Олежа тебя по углам зажимал, что и от меня на такие знаки внимания согласен?

Благоразумная Валькина часть выключилась с громким щелчком, предоставив полную свободу своей нерассуждающей, импульсивной близняшке: — Согласен!

Словно в замедленной съёмке он видел, как яростный прищур распахивается недоверчивым изумлением, как Серый отступает: «Не врёшь?» — «Нет, конечно!» И радость, щекотными пузырьками поднимающаяся из живота к гортани: «Если ты сейчас мне не поверишь, захочешь подтверждения — то я тебя поцелую, понял?»

Должно быть, он слишком громко подумал последнюю мысль.

— Ну уж нет! — у Серого злым тиком дёрнулась щека. — Не будет этого, слышишь? Никогда!

Он рванулся к выходу, напролом, как пушинку отбрасывая Вальку прочь с дороги. Шарахнул дверью — в вестибюле штукатурка посыпалась. И вместе с нею рассыпались, в асбестовую пыль разлетелись все наивные, глупые, несбыточные, но такие сладкие Валькины мечты.

***

С того дня время перестало существовать. Точнее, его река вдруг изменила русло, оставив Вальку в илистой стоячей воде старицы. Он, хоть и не видел в этом особого смысла, зачем-то продолжал есть, спать, ходить на занятия — как единожды заведённая механическая игрушка. «Ещё лет пятьдесят, если повезет — сорок, — размышлял Валька ночами, пялясь в потолок и слушая мерное дыхание спящего Олега. — Долго, только что поделать? Не топиться же идти». После неудачной новогодней попытки мысли о самоубийстве вызывали у него стойкое отвращение.