Сказы и байки Жигулей, стр. 11
На этот раз с облака откликнулись, спустили на верёвке бадью. Фёдор не стал воду наливать, сам в бадье схоронился. Подняли его ладоградцы на облако.
Ладоград – город особенный. Так все, кому побывать в нём посчастливилось, говорят. Улицы этого города от площади Солнца начинаются, носят непривычные для человека имена. Имеется улица Духовной Пищи, Большого Ума, Семи Ремёсел. Имеются и другие улицы, названия которых, как песня, звучат. По какой улице пойдёшь, такое твоё желание и сбудется. Фёдор пошёл по улице Верных Друзей. Встретился ему через пару кварталов Михаил, живой и невредимый. Вот радости-то было!
Прошло какое-то время, и Совет старейшин Ладограда издал указ:
«Человек по имени Фёдор, обманным путём к нам проникший, способен с пути развития нас увести. Необходимо спустить его на землю, и как можно скорее…»
Что ж, указы надо слушаться!
Зовёт Фёдор с собой Михаила, земные блага перечисляет ему. А тот лишь грустно улыбается…
– Куда я без тела пойду? – спрашивает-отвечает. – Оно у тебя имеется, гибкое, как лоза. А моё тело в колодец упало, стало землёй, водой...
Вернулся Фёдор на землю, наполнил цветочными запахами свою грудь. Выпил молока, заел его хлебом, и снова прекрасной показалась ему земная жизнь!
Вот одна неделя на бугор взобралась, с него спрыгнула, другая. Скучает Фёдор по другу своему. Сверстники его играми старинными развлекаются, не с кем Фёдору в шахматы сыграть!
Приснился как-то раз ему Михаил, одетый в праздничную рубаху, и говорит:
– Хочешь, чтоб я на землю спустился, в шахматы тебя обыграл? Езжай в таком случае в Самару. Купи у цыгана, у которого серьга висит на ухе, катушку ниток!
Ладно, так и быть. Взял Фёдор десять рублей – всё, что у него накоплено было. Добрался до Самары и встретил цыгана с серьгой. Держит цыган катушку ниток, прячет улыбку в усы...
– Сколько за неё просишь?
– Десять рублей.
– Да она и пятиалтынного не стоит!
– Не хочешь, не покупай.
Вспомнил Фёдор наказ, что непременно у цыгана купить нужно, и купил.
Идёт он на волжскую переправу, смотрит на прилавки, заваленные рыбой всех сортов. Скорую встречу со своим другом предвкушает!
Подходит к Фёдору городовой. Мундир на нём белый, штаны синие, обут в скрипучие сапоги. Крутится возле городового рыжая девка, словно юла.
– Покажи, что в кармане несёшь!
Фёдор показал.
– Твоя катушка? – спрашивает девку городовой.
– Моя!
Засвистел тут городовой, свидетелей созывая…
– А ну, следуй за мною, господин вор!
Провёл Фёдор очередную ночь в участке, на старом тюфяке. Наутро рыжая девка является, горячие блины ему несёт.
– Портить судьбу тебе не стану, но на поруки возьму, – заявляет Фёдору девка. – Потолок в моём доме побелишь, покрасишь, как следует, полы!
Белит Фёдор потолок, а девка возле него платьем шуршит, как мышка. Пронесётся по комнате из угла в угол, оставив запах духов. То чай горячий принесёт, то конфету в карман Фёдору сунет!
День провёл Фёдор возле женского опасного огня, другой, на третий и сам загорелся. Обвенчались молодые в ближайшей церкви. Зажили, как две ласточки, дружно.
Родила ему супруга, когда срок пришёл, мальчишку. Фёдор его Михаилом, в честь своего друга назвал.
Подрос немного Михаил и стал на своего тёзку, как два пшеничных зёрнышка, похож. Никто игре в шахматы его не учил: сам научился. Сядут, бывало, с отцом играть – раскалённой кочергой от доски не отгонишь!
Прошение на Высочайшее имя
Давным-давно случилась эта история. Помнят её лишь горы Жигулёвские, дорога, ведущая в село Шигоны, да сосны в обхват толщиной, растущие вдоль той дороги.
В погребе знахаря Луки из села Шигоны жил человеческий скелет. Да-да: я не оговорился. Именно жил, а не лежал в сыром помещении тихим кладбищенским инвентарём!
Ходил тот скелет из угла в угол, костьми на поворотах гремя. Погреб-то рыли широко: было, где развернуться. Если со стороны на тот скелет посмотреть – занят был делом, как чиновник. Но нет, ходил просто так, из уважения к самой ходьбе. Ощущал радость от того, что производил своим движением ветер!
Трижды в день открывался лаз, и в погреб летели столовые объедки. Скелет, понятное дело, их не ел. Зачем ему еда, если нет желудка? Доставались объедки в полном составе мышиной братии, обитавшей в соломенном тюфяке. А бросались объедки вот для какой цели. Всякий раз, их увидев, скелет вставал на колени и причитал:
«Поделом мне, бывшему дворянину, с мужицкого стола объедки достаются. Слишком скупым при жизни я был!»
Знахарь этот скелет как местным людям, так и приезжим за большие деньги показывал. Зрелище, конечно, незабываемое: такое и в Питере, и в Москве навряд ли увидеть можно!
И вот повадился смотреть тот скелет чиновник, приехавший из Костромы. Раз посмотрел, другой, а после взял, да и украл, дождавшись удобного случая. Доставил скелет в ближайшую рощу и стал его обнимать:
– Ну, здравствуй-здравствуй, мой братик родной!
А скелет того чиновника тоже обнимает, в бледные губы целует.
– И зачем ты только, братик, меня разыскал? Жил бы да жил в своё удовольствие, прошлой жизни не помня!
– Я, – отвечает ему чиновник, – долги твои сторицей людям верну. Будет тебе, братик, спаться спокойно в могиле!
Зарыл чиновник скелет под берёзой, сделал пометку на коре и пошёл по окрестным сёлам милостыню людям раздавать.
Сначала одежонка кое-какая немудрёная, медная денежка на милостыню пошла. А как раздал чиновник своё имущество, стал вдруг серебряную посуду, пистоли с костяными узорными ручками да крупные ассигнации людям дарить.
Вскоре в имении графа Орлова-Давыдова, которое неподалёку, в селе Усолье находилось, обнаружилась крупная пропажа. Чиновника поймали, признали душевно здоровым и стали судить. Насчитали ему, по всем царским законам, семь лет каторги.
Так бы и пришлось этому чиновнику дороги Сибири не по карте географической, а по столбам полосатым изучить. Да вмешался в эту историю сам граф Орлов-Давыдов, подал прошение на Высочайшее имя. В результате отправили на каторжные работы в Сибирь не чиновника, а знахаря Луку.
А чиновник, приехавший из Костромы, угодил в город Самару, в дом для престарелых. Где комнаты для людей дворянского сословия были меблированными, дверные ручки до блеска начищены зубным порошком, и где недурно кормили.
Закрытая карета
Говорят, поэт Пушкин, Александр Сергеевич который, когда он в Оренбург по делам писательским направлялся, мимо наших Жигулей проезжал.
Повелел будто бы Пушкин, как только к Жигулям стал приближаться, удалых людей ему сыскать. Это дело нехитрое: раз, два, три – и четыре молодца из волжского разбойного послужного списка, как говорится, возле Пушкина объявилось!
Попросил будто бы их Пушкин, за щедрую плату, разумеется, связать себя по рукам и ногам и в закрытой карете через все Жигули провезти.
– Иначе нельзя, – заявил Пушкин. – Потому как, о красоте сих мест весьма будучи наслышан, запросто могу тут остаться!
Обещал, говорят, Александр Сергеевич Пушкин к жигулёвскому зелёному огню непременно вернуться. И вернулся бы, ей Богу, вернулся, да вскоре одним завистником был на дуэли убит...
Прихитила, стало быть, мать-сыра-земля славного русского баюна, обещанного и Жигулям.
Агей и Верка
Знахарь Лука из села Шигоны умирал затяжной, до крика мучительной смертью.
Было ему в ту пору уже более ста лет, а опыт свой так никому и не передал. Пришлось односельчанам поднимать угол его крыши*. Именно через него душа знахаря и вылетела наружу, имея вид озёрной утки, украшенной петушиным гребешком. Такую птицу в здешних местах видели впервые!