Сказы и байки Жигулей, стр. 12
Любопытные мальчишки открыли в хозяйстве Луки странный погреб. У самого дна имелась круглая, как бы отполированная нора, в которую влезть можно было. Самый смелый – Колька Нечаев – в неё полез. Часа через три вылез из той норы вспотевший, зато с осиянным лицом. Рассказал своей братии такое, отчего у ней щёки пятнами пошли. Будто бы в мире ином побывал, с небесами радужными и прозрачными, как мыльный пузырь!
Сначала мальчишки, а после и взрослые, наслушавшись баек о той норе, стали в неё залезать. Действительно, подтвердилось: в конце норы, длинной, как труба самарского пивзавода, свет начинал брезжить. Словно бы человек, горный тоннель преодолев, снова в мир возвращался. А уж какой был тот мир – этот или другой – кто ж его знает?
Вскоре, впрочем, обнаружилась одна странная особенность того, что видели по ту сторону норы. А видели чаще всего то, что радовало душу. Один видел море, другой – степь, третий – горы, четвёртый – лес… Словно бы тысячу ответвлений нора та имела, во все концы земли!
Жил в ту пору в селе Шигоны крестьянин Агей Лисенков. Мужик набожный, работящий, толковый во всём. Загар кирпичного цвета даже зимой с лица не сходил. А вот баба ему попалась ленивая, с кондачка на жизнь смотревшая. Любезничала Липа – так её звали – с каждым заезжим мужиком, пальцем её поманившим да самогоном крапивной жгучести угостившим. Померла Липа, не дожив и до тридцати годочков, года три тому назад, а Агей до сих пор её в молитвах своих вспоминал, снова не женился.
Узнал Агей про ту нору, шибко разволновался и тоже в неё полез. Какую думу имел при себе, неизвестно.
Вот неделя, другая проходит – Агей всё не возвращается. Шибко испереживался за него народ: так ведь и с голоду умереть можно! А пуще всех испереживалась за него Верка Курицына, имевшая прозвище Стрекоза. Давно Агей в её сердце квартировал, не внося платы за своё проживание. Оттого и не выдержала Верка первой – полезла в ту нору своего горемыку искать!
Долго ползла в густой темноте, с мыслью о смерти возможной успела свыкнуться. Всякую царапину ощущала, как рану от ножа, всякий шорох – как крик из преисподней. Но всё Агей мерцал на её пути, словно лампада в опустевшей церкви!
Вылезла, наконец, Верка на свет божий. Видит поляну в незнакомом ей лесу, всю бабочками, словно листопадом, испещрённую. И сидит посреди той поляны Агей, на коленях живую Липу приютив!
Сарафан на Липе господский, синешелковый. Кокошник на голове – диво чужедальнее, алмазными звёздами так и сверкающее. Ласкает Агей свою Липу, ничего не видит вокруг. А рядом – что за диво! – ещё одна Липа стоит, спиною к милующимся повёрнутая. Сарафан на той Липе серый от пыли дорожной, один глаз синяком, как пунцовая астра, цветёт, сухие губы похмельный угар источают…
Завечерилась, глядя на такую картину, Верка Курицына, но не растерялась. Схватила сук, в траве лежавший, и давай им Агея и двух Лип угощать! Липы с испугу в кусты шарахнулись, а Агей словно бы от сна векового очнулся. С камня замшелого поднялся и смотрит удивлённо вокруг. Взяла его Верка за руку, словно дитя несмышлёное, и прочь с окаянного места повела.
Доставила Агея до его избы без всяких историй. На замок амбарный закрыла, чтоб никуда не ходил, а ключ под крыльцом схоронила.
В ту же самую ночь вспыхнула по непонятной причине погребка знахаря Луки. Зарево пожара далеко видать было. К утру лишь ветер пляску половецкую на пепелище плясал. Пробовали потом мальчишки под золой погреб отыскать – так и не нашли.
Агей же, как только поправился немного, к Верке-стрекозе сватов заслал. Вот какие события, связанные со смертью знахаря Луки, в селе Шигоны происходили!
Остаётся только сообщить, что зажили Агей и Верка после венчания весьма примерно. Верка пятерых мальчишек ему родила, лицом – точь-в-точь их почтенный родитель.
__
* Согласно поверью, бытующему в Жигулях, знахарь, не передавший свой опыт другому человеку, умирает долго и мучительно. Местные жители, чтобы помочь знахарю уйти, поднимают угол его крыши.
Корни камней
Эта история о камне – обыкновенном жигулёвском известняке.
Стоял ещё в прошлом веке в Ширяевском овраге истукан – языческий идол. Высокий, многопудовый, смотревший равнодушным взглядом в даль. Местное предание гласило, что идолу этому тысяча лет, хотя он и был вырублен из мягкого, подвластного скорому разрушению известняка.
Древний человек молился этому идолу, встречал возле него утреннюю и вечернюю зарю, современный же человек вёл себя иначе. Он лишь терзался догадкой, мешавшей ему вполне спокойно жить. Почему идол выглядел, как новый, только что изваянный каменотёсами-мастерами?
Кто-то пустил тревожный слух, что идол из Ширяевского оврага имеет корни. Длинные и кривые, как у старой сосны. С того, дескать, идол и выглядит, как новый, что соки земли своими корнями сосёт!
Чем нелепее слух, тем больше шума. Всякая загадка – магнит, влекущий к себе беспокойные сердца. И вот настал такой день, когда люди явились к идолу с лопатами. Корней, конечно, не нашли, зря только стража веков повалили!
Вскоре яма травой, как молодой кожей, заросла. Интерес к идолу люди потеряли, посещать стали всё реже. А тут как раз один астраханский купец, любитель старины подвернулся. Подарил он ближайшему селу Ширяево несколько бочек отличного вина и в Астрахань идола увёз.
Поставил его купец во дворе своего дома, как украшенье, напоказ иностранцам-гостям. Да только недолго, сказывают, у него идол из Ширяевского оврага и простоял. Ветра в Астрахани солёные, солнце жгучее. Стал идол на глазах трескаться, рассыпаться. Словно бы свой легендарный возраст решил наверстать. И четверти века, сказывают, не прошло – в груду камней превратился.
2. Сказы и байки Самары
Мать первого министра
Приезжал, сказывают, в Самару магистр колдовских наук Штольц. Немец по рождению, по паспорту – француз. Хвастался тот Штольц, что из любого сопливого мужика может министра при царском дворе сделать.
Пришёл к нему на приём дворник Емельян Кралин. Нос – спелый помидор, зубов – штуки три.
– Сделай, – просит, – из меня царского министра!
Штольц того дворника на мелкие кусочки порезал, каждый кусочек в воде перемыл, каждую косточку маслицем смазал. Собрал затем все кусочки да косточки вместе и дворника оживил…
– Бонжур, – говорит ему Штольц.
– Бонжур! – тот отвечает.
– Шпрейхен зи дойч?
– Истинно так!
Отвёз Штольц дворника Емельяна к царю, и, точно, понравился тот ему. Сделал его царь первым министром.
А спустя короткое время приехала к своему сыну старуха-мать, а тот её и не признал.
– Полноте, – говорит, – я от отца родился. Помню не живот, но колбу стеклянную, не молоко, но казеиновый клей!
– Хочешь, сделаю тебя матерью первого министра? – предложил ей тогда услужливый Штольц.
Мать от такого предложения наотрез отказалась.
Умерла мать дворника Емельяна в 18… году у себя на родине, в деревне Пестравка Самарской губернии, от естественной тоски.
Пожар в Запанском посёлке
Ерошка, слепой от рождения, держал на чердаке родительского дома голубей. Старые корзины с отломанными ручками, валявшиеся повсюду на чердаке, подходили для их проживания, как нельзя лучше.
Многие люди, знавшие Ерошку с малых лет, понять его душу так до конца и не смогли. Чтобы любить голубей, считали эти люди, следует их видеть летящими в небе, в согласии ветра и крыла. А Ерошка… Да, были причины почесать затылок, уже начинавший лысеть у некоторых людей!