Сказы и байки Жигулей, стр. 10
Ночью случился с ним жар, и довольно сильный. Однако ни врача, ни ветеринара в селе том не нашлось. Пролежал солдат в полном беспамятстве пару деньков и скончался.
Случилась эта история летом, в покосные дни. И мужики, и бабы до первых звёзд на лугах косили. Схоронили солдата добрые люди кое-как, и на том, как говорится, спасибо!
Зато три ночи подряд на кладбище из пушек палили, барабаны били и трубы играли.
«Вечная слава герою! – кричали бесчисленные голоса, неизвестно чьи. – Вечная слава герою Крымской войны!!»
Чудо-рыба
В солнечные правремена, как утверждают подгорские предания, жила в Каменном озере чудо-рыба. Глаза – изумруды, чешуя – зеркала, плавники – тонкий батист. Каждый вечер, лишь только медовый месяц над лесом показывался, закипала озёрная гладь и объявлялись на берегу четыре бобра. Не спеша, вразвалку несли они в поля камышовый коврик. На коврике том чудо-рыба возлежала, светясь, как разноцветный фонарь. Подгорцы к ней, как к заозёрному богу относились. Издали полюбуются, радость благодатную в сердце получат и по избам своим разбредутся. Никаких неумильных поступков по отношению к чудо-рыбе не совершали. Всякое семисложное дело проще простого решать умели. Птицы клевучие да звери рыкучие в дружбе с подгорцами жили. Не говорили подгорцы, а рекли. Алатырь-камень, зарытый в Жигулях ещё при царе Горохе, знавали. Жили по триста лет и с песнями умирали. Про то подгорские предания говорят. А уж сколько в них правды заключено, пусть каждый сам решает.
*
Случилась эта история уже в наши, покорившие аэропланом небо времена.
У фельдшера Казарина из села Рождествено заболел его единственный сын Илья, гимназист. Заболел какой-то странной болезнью. Всё мнит себя замурованным в бетонном подвале, пугается, плачет, кричит. Сначала фельдшер пытался лечить своего сына сам, а после к помощи видных самарских врачей обратился. Не помогло. Илья сох на глазах, и на третий с начала болезни месяц погрузился в какой-то реликтовый бред.
Фельдшер, сельская знать, большие надежды на своего сына возлагал. Мечтал видеть его юристом, с деньгами и положением. А тут вот такая беда случилась, такая беда!.. Нафабренные усы фельдшера, торчавшие по тогдашней моде концами вверх, вскоре, как вымоченные в воде, повисли.
Раз, в самый разгар болезни сына, проходил фельдшер мимо скамейки, на которой грелся на солнце хилый старик. Село Рождествено большое – фельдшер помнил по имени далеко не всех. Окликнул его старик, попросил поднять клюку, упавшую на землю. Фельдшер поднял.
Домой идти не хотелось. Фельдшер подсел к старику, разговорился. А тот, словно ребёнок малый, всё к сказкам да небылицам в разговоре тянется. От него-то и услышал фельдшер впервые предание о чудо-рыбе. И только носом в ответ заорганил – он, человек крещёный, языческие бредни всегда осуждал!
А ночью приснилась вдруг фельдшеру чудо-рыба, какой старик её описал. Уставилась на него пилюлевидными глазами и такое человечьим голосом изрекла: «Хочешь, чтоб выздоровел твой сын Илья – вырой в огороде новый колодец!»
Фельдшер над таким сном сначала только посмеялся. Но и впрямь надо было рыть новый колодец: старый-то совсем пересох! Чудо-рыба в этом была совершенно права. И хоть не был фельдшер суевером, а всё же тайным, скрытым в сердце умом подумал: «А вдруг?..» Короче говоря, нанял фельдшер землекопов и вырыл колодец.
К тому времени Илья уже совсем задалеченный, с полузакрытыми глазами в постели лежал. Стал фельдшер, ругая себя за суеверие, поить его водой из нового колодца – не помогло. Плюнул и перестал. А дня через три пошёл, уже для хозяйственных нужд, за водой и зачерпнул из колодца матросскую бескозырку. Наверняка соседские мальчишки подбросили!
Увидел случайно ту бескозырку Илья – замычал, как телёнок, и восковыми ручонками к ней потянулся. Надел бескозырку себе на голову – и в первый раз за долгое время болезни улыбнулся!
Вскоре Илья и совсем от своей болезни поправился. С матросской бескозыркой – словно она заколдована была! – ни на минуту не расставался. А как стал ему отец снова про юридический факультет университета долдонить, сбежал. Плавал сначала юнгой на пароходе, а спустя много лет и до капитана торгового судна дослужился.
Объездил Илья весь белый свет. Видать, есть судьба у человека. А жила ли в солнечные правремена в Каменном озере чудо-рыба – кто ж её знает?
Песня раскаявшегося разбойника
Растёт, слышал я, в Жигулях трава, которая покаянною зовётся. Редко встречаемая, нужно заметить, трава. Цветёт она будто бы раз в году, в ночь на Ивана Купалу жёлтыми колокольчиками, а листья у неё, как медные копеечки, круглые.
Находил покаянную траву в последний раз, лет полста тому назад, один разбойник. Отведал её и душою переменился. Обрил себе голову, взял в руки посох и пошёл по жигулёвским дорогам у всякого встречного прощения просить.
Пел, между прочим, в своих странствиях такую песню:
Летела пуля в волка, да не попала,
Летела пуля дальше – попала в Манчиху-гору.
Выну я пулю из горы,
Бинтом белым рану перевяжу.
Только где взять бинт, чтоб рану перевязать,
Бинт длиною в семь вёрст?
«Не надо мне бинта белого, – гора отвечала, –
Не надо мне помощи человечьей.
Перевяжут мне рану зимой снега,
По весне из раны красный тюльпан взойдёт».
Раскаянье наши предки с морем нередко сравнивали, а в море ой какие глубины бывают!
Два Михаила
Было это или нет, сказать трудно. В летописях жигулёвских не отражено, но в памяти народной хранится!
Жили в селе Моркваши два подростка, Фёдор и Михаил. Дружили между собой, как редко сегодня дружат. На такой родственный манер, словно их одна мать молоком вскормила.
Приехали как-то раз в Моркваши коробейники, привезли с собой вещи, нужные многим на селе. Фарфоровую посуду, фабру для натирания усов, карамель… И с этими вещами – заморскую игру «шахматы»!
Никто из сельчан игрою той не прельстился. Лишь Фёдор с Михаилом лапту да городки – в сторону и давай фигуры переставлять. Даже ночью, при свете луны играли. Такой магнетизм шахматы излучали, такой, видно, возраст был у друзей!
Наконец, и шахматы им надоели, решили малость передохнуть.
– Айда Ладоград, город на том свете искать, – предложил Фёдор.
– Айда, – согласился Михаил.
– Ты в одну сторону иди, а я в другую, – посоветовал Фёдор. – Если земля и в самом деле круглая, встретимся с тобой когда-нибудь!
Попрощались друзья и разошлись.
Идёт Михаил по дороге, на небо и не глядит. Поля и реки рассматривает, щурит, как приказчик, глаза. Ставит зарубки на деревьях, метит камнем путь.
Набрёл Михаил на колодец, заросший крапивой и лебедой. Глянул в него и Ладоград, куполами церквей на солнце играющий, увидел. Бросился на радостях в тот колодец и утонул.
А Фёдор идёт среди полей, шумящих на ветру овсом и пшеницей. Под ноги не глядит – всё на небо смотрит!
Увидел как-то раз Ладоград, плывущий на облаке. Тикает, стрекочет в нём жизнь барскими настенными часами!
– Эй, ладоградцы, – крикнул Фёдор. – Позвольте на ваши апартаменты поглядеть!
Никто с облака ему не ответил. Прикинулся тогда Фёдор водовозом и снова кричит:
– Вода ключевая, студёная. Извольте, удовольствия ради, усы в неё обмокнуть!