Игра. Я поймаю тебя (СИ), стр. 22

— Ты насмотрелась? — утыкаюсь носом в тёмные волосы, вдыхаю аромат, от которого внутри все сводит раз уже в сотый.

— Насмотрелась, — стоит, не двигается.

— А есть хочешь?

— Хочу, — и запрокидывает голову. В синих глазах плещется много чего, но сейчас там нет хотя бы ненависти. Видимо, бабочковая терапия пошла на пользу.

— Здесь есть куколки. Могу купить тебе.

— Ты ведь больше одной зараз не покупаешь, — усмехается.

— Сарказм засчитан. Так что?

— Мне кажется здесь им лучше. Здесь их среда обитания, если так можно выразиться. У тебя дома они полетают несколько дней, может, недель и засохнут.

— Ну да… засохнут. В таком случае поехали.

— А этот Алексей твой друг?

— Не совсем. По работе часто пересекаемся. Что до бабочек — это его хобби.

— Ясно, — и уже хочет отойти, но не даю. Не могу я быть с ней так близко и не ощутить ее.

— Поцелуй меня, Ева. Сама.

— Это приказ?

И всматривается мне в глаза, что-то ищет там. Только, что ты хочешь найти, милая? Я такой, какой есть. Что внутри, то и снаружи. Это ты у нас сплошная Туманность Андромеды.

— Пока еще просьба, — касаюсь нежного лица.

Глава 31. Ева

Я не хочу тебя целовать и видеть тебя не хочу. Но сейчас моё «не хочу» не играет никакой роли. Тогда встаю на цыпочки, вытягиваюсь в струнку, ибо этот медведь даже не думает двигаться с места.

— Извини, — улыбаюсь через силу, — не могу.

— Это почему же? — а глаза темнеют.

— Роста не хватает.

Вдруг слышу выдох, а следом Ян склоняется, однако в паре сантиметров от лица замирает. Приходится самой преодолеть расстояние. Он уже столько раз целовал меня в своей звериной манере, а тут замер. Хотя, хищник всегда замирает перед броском.

Я осторожно касаюсь его губ, сначала просто прижимаюсь, ощущая подбородком колючую щетину. Только этого недостаточно. Игнашевскому недостаточно. А пахнет он пряно и в то же время свежо, словно стебель лемонграсса на морозе. Однажды сестра привезла из командировки эту необычную траву, и было это как раз зимой. Меж тем терпение Яна подходит к концу — он захватывает мою верхнюю губу, потом нижнюю, а после проникает языком в рот. В то же мгновение мучитель поднимает меня, заставляет обхватить его ногами.

— Будь смелее, Ева, — произносит сквозь тяжелое дыхание. — Ты не должна меня бояться.

— А что я должна? — смотрю на него сверху вниз, руками приходится обнять негодяя за шею.

— Играешь со мной? — буквально сканирует взглядом.

— Нет, — снова прижимаюсь к горячим губам. На самом деле да, Ян, я с тобой играю. Но, увы, получается очень коряво и недостоверно. — Кукловод здесь ты, — шепчу чуть слышно.

Вдруг Игнашевский ставит меня на пол, затем берет за руку и ведет на выход. И всё молча.

— Ты пиццу ешь? — спрашивает уже в машине.

— Ем.

— Очень хорошо.

Почему именно пиццу? Судя по домашнему меню, питается изувер исключительно блюдами высокой кухни. И тут вдруг пицца.

А приезжаем мы в самую натуральную пиццерию, что расположилась недалеко от скоростной трассы. В заведение заходим вдвоем, Геворг, как и положено, остается дожидаться в машине.

— Какую предпочитаешь? — подводит меня к кассам, над которыми на табло мелькают разные пиццы, закуски, десерты.

— Обычную Маргариту или Четыре сыра, — и все-таки, что с Игнашевским не так? Почему в глазах столько волнения? Обычно он само спокойствие, умноженное на самоуверенность, возведенную предварительно в квадрат. Здесь же весь на взводе. Может, он вообще наркоман?

Место, где приземлиться, Ян так же выбирает сам — столик в углу у окна подальше ото всех. А когда нам приносят заказ, а именно, три пиццы — Маргариту, Четыре сыра и Деревенскую, Ян немного расслабляется.

— Налетай, — кивает на стол, после чего отворачивается к окну.

И только я беру кусочек, как слышу вопрос, от которого стынет кровь:

— Почему ты ко мне пришла?

— В смысле?

— Ты отличница, Краснова. С учебой у тебя все в порядке. В чем истинная причина.

— Пятерки — это хорошо, но в магазине я расплакиваюсь не пятерками. Как и за жильё плачу рублями, не говоря уже об остальном.

— То есть, элементарное желание срубить легких денег?

— Легких, — усмехаюсь, правда, выходит как-то криво. — Считай так. Да.

— Не верю. Я повидал много женщин, вот когда они отвечали «да», я верил. Тебе нет.

— Я не знаю, что еще ответить. Если не веришь, расторгни договор, забери деньги.

Вдруг он переводит на меня взгляд, однако больше ничего не спрашивает. Просто смотрит. А мне хочется плакать. Последнее время мне постоянно хочется плакать. И это неправильно, так нельзя. Игнашевскому нужна игривая кошка, а не плаксивое создание. Но что я могу поделать, если вся моя суть против происходящего. Тогда скорее опускаю голову, прячу глаза под челкой и вгрызаюсь в кусок пиццы. Правда, предательские слезы все-таки катятся по щекам. Но стереть их не успеваю. Ян быстро пересаживается ко мне, забирает пиццу, после чего заставляет поднять голову. И без слов касается губами щек, ведет ими по мокрым дорожкам:

— В чем дело, Ева? Ты настолько сильно боишься меня?

— Твой список, — делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрожал, — он ужасен. Я думала, что справлюсь. Но нет, не справлюсь.

— Что ты этим хочешь сказать? — опять хмурится.

— Что никакие бабочки не смогут заставить меня принять этот список. И я…

— Нет, Ева, — мотает головой, — даже не думай. Ты не уйдешь.

— Но я имею на это право. Уведомить за месяц… ведь так?

— Да, так, — и задумывается, а спустя пару минут выдает. — Однако этот месяц мы будем играть, — прижимает меня к себе, набрасывает на наши колени свою куртку, — разведи ноги, — чувствую, как расстегивает мои джинсы, как запускает руку в трусики.

Когда же накрывает пальцами клитор, когда вынуждает поцеловать себя, я опять чувствую этот ужасный коктейль из стыда, ненависти и похоти. Тело против воли отвечает влагой на его прикосновения, в животе растет напряжение. А вокруг столько людей. Какой ужас…

— Не обращай на них внимания, — словно читает мои мысли.

— Не могу.

— Можешь, Ева. Все ты можешь.

— Пожалуйста, — инстинктивно приподнимаюсь, чтобы впустить его пальцы в себя, — перестань.

— Уж лучше смотреть, как ты смущаешься, чем плачешь, — принимается целовать лицо, — и ты не должна меня бояться, — наращивает темп. — Со мной тебе будет хорошо. А еще я в силах исполнить все твои «хочу». Чего ты хочешь, Ева?

Через пару минут я уже еле сдерживаюсь, чтобы не застонать. Но нет, не здесь, не с ним. Только вот мерзавец все-таки добивается своего — он несколько раз резко и глубоко вводит в меня пальцы, после чего внизу живота случается взрыв, а перед глазами вспыхивает россыпь огней. И чтобы не заорать, утыкаюсь подонку в шею.

— Вот так, моя хорошая, — продолжает ласкать. — Вот так, девочка. Тебе просто надо перестать бояться. Я не сделаю тебе больно.

Уже сделал… ты уже давно сделал мне больно.

— Так, вернемся к вопросу. Скажи мне, чего тебе хочется? — убирает руку и облизывает пальцы, которые только что были во мне. Вот извращенец несчастный.

Чего мне хочется? Я с удовольствием бы посмотрела, как твоя жизнь разваливается, как твой бизнес катится коту под хвост, как ты остаёшься ни с чем.

— Я хочу поесть.

— Ясно, — сразу отпускает меня. — Что ж, — следом хватает кусок пиццы и бросает мне в тарелку, — на, ешь, — после чего вытирает руку от масла, поднимается и уходит на улицу.

Всё, с меня хватит этого безумия. Месяц и я свободна. Но за это время нужно успеть сделать хоть одну запись его больных игр. А чтобы ее сделать, надо вынудить Игнашевского быть таким, каким он и является — бешеным зверем. Моё решение уйти уже завело Яна, взбесило. Значит, я двигаюсь в верном направлении. Он помешан на контроле, на своей исключительности, вот она — его Ахиллесова пята.