Да будет тьма (СИ), стр. 51

Неожиданно заговорила госпожа Элиана, причём резко, с надрывом:

— Прекрасно! Мы докажем вам, чего стоят маги Ронданы! Никогда ещё мы не кланялись Данору и теперь не станем! Мы сбросим ондовичское иго и вернем колыбели цивилизации её прошлое величие!

Горану стало немного неловко за такой пыл. Он заметил, как данорец и начальник тайной стражи обменялись взглядами. И подумал: «Эх, Оля бы сюда. Он бы этих всех великих дипломатов вчетверо сложил и в карман засунул, а они б и не заметили».

Расходились по одному. Первым ушёл данорец, за ним — глава шпионов. Нестор подал руку Элиане, но та отправила его прочь одним резким жестом. Едва остались они наедине с Гораном, она схватила его руки, сжала нервно, заглянула в глаза.

— Горан, Горан! Скажи мне, как он? Здоров ли, вернул ли себе силу? Как он попал в Анкону? Где пропадал все эти годы? Силы Света, да неужели он и вправду жив? И ты его видел своими глазами?

— Да, госпожа, Высокий Ольгерд жив и здоров, сила вернулась к нему. Он на пару с ещё одним тёмным открыл нам портал из Анконы прямо сюда, в Авендар. А был он в плену. Мне просто волей Творца посчастливилось его вызволить. Но об этом я говорить не стану, захочет, сам вам расскажет. Зато одно скажу: он мне дочку помог выкрасть прямо из сердца мира, а если б не он, я и по сей день был бы ондовичским псом на привязи…

Она ещё что-то спрашивала, волнуясь и перебивая, а Горан отвечал очень осторожно, чтобы только не выдать случайно их близости. Вовремя он вспомнил, как разгневалась магистресса на Ольгерда за мальчика Ингемара, вот и помалкивал о том, от чего поселилась в сердце холодная и болезненная пустота. Женщина — она женщина и есть, будь она хоть Пресветлая госпожа, хоть закованная в браслеты безумица. Наконец, спросила она о главном:

— А обо мне говорил он? Хоть когда-нибудь вспомнил? Хоть одним словом?

— Конечно, госпожа, — с облегчением выдохнул Горан. Хоть тут врать не пришлось. — Говорил о том, какая у вас сила великая, больше, чем у нас обоих вместе взятых. Очень расстраивался о ваших браслетах. Все думал, как бы заставить Архимагуса их снять. Кстати, а если мне попробовать? Сдаётся мне, что силой я теперь этого старика превзошёл. Не хотите ли рискнуть?

Она молча протянула ему руки, очень тонкие, будто иссохшие. Если бы не магия, тяжёлые браслеты давно упали бы с истончившихся запястий.

Горан закрыл глаза, обхватил правый браслет ладонями. Сначала грубый, тяжелый обод оставался лишь куском золота, нагретым теплом человеческой руки. Потом Горан стал различать запутанные линии силы, медленно наливающиеся огнём. По этим извилистым рекам он пустил и свою силу, холодную и разрушительную, похожую на Ледяной Град и на Лезвия Тьмы, на острые когти бегущих во тьме волколаков, на жажду демонов Бездны, воющих в ночи… А на браслете вдруг загорелись огненные руны, опалили ладони, но Горан не отпустил браслета, нанёс ответный удар, уже безо всякого заклятия, чистой силой. Вспышка белого света показалась ослепительной даже для закрытых глаз, с визгом Элианы сплёлся и собственный крик, когда раскалённый металл до кости прожег ладони.

Пришлось идти той же ночью к Фродушке, терпеть боль никаких сил не было. Мальчишка воспользовался случаем и прочёл сначала нотацию:

— Лорд, вы же знаете, снять браслеты может лишь тот маг, который их надел…

— Магистр ордена может снять браслеты, Архимагус может. А меня все вдруг Пресветлым стали величать, вот я и подумал… Что это твоя мазь так пахнет нехорошо, точно птичий помёт?

Фродушка перешёл на упреки другого рода:

— Сколько же мне ещё здесь сидеть, лорд? Я тоже хочу пользу приносить, а не сидеть здесь в таверне.

На это ответил Оньша:

— Ты у нас, Фродушка, вроде секретного оружия или резерва, что вступает в бой в самый отчаянный момент, понимаешь? Как стилет в рукаве.

— Это правда, — важно подтвердил Горан, — с тобой и портал открыть можно, и врачеватель ты справный. Только гляди, чтобы шрамов не было, Фродушка. И пальцы у меня не так как-то сгибаются. С такими руками мне ни заклятия скастовать, ни ножей бросить…

— Руки восстановятся, но для этого понадобится время, лорд, — объяснил врачеватель, забинтовывая ладони белым полотном. — Пока же вам следует поберечься. С оружием не работать…

Легко сказать, а как вышибале в харчевне руки беречь? Повезло хоть, что репутация к тому времени уже сложилась. И чаще всего хватало одного взгляда на разбушевавшихся да малой толики Убеждения в голосе, чтобы нежеланный гость присмирел. Но случалось и драться, и за дубину браться или же за любимую плеть с алыми змеиными глазами. А вот в ночной работе важнее рук были мозги. Горан снова и снова вспоминал своего тёмного и даже взял за правило спрашивать себя: «А что бы сказал Ольгерд?» Самым большим помощником стал Ведран. Пригодились и скитания Горана с даругом, когда он изучил страну не по картам, а по дорожным камням, холмам и речкам, по городам, деревням и постоялым дворам. Времени на сон оставалось мало, да и не спалось Горану. Стоило только закрыть глаза, и вставал перед ним его тёмный: тонкие запястья, схваченные наручниками, бокал красного вина в изящной руке, невозможно тонкая талия и ямочки на пояснице, жадные губы и тихий стон, дрожащий в горле на самом пике безумия, в верхней точке полёта. И лезли в голову глупые мысли: что-то делает сейчас его милый, может, пирует с красавицами, а о нем и думать забыл? Он богат, красив и во всей Анконе один из первых людей, что ему за дело до вышибалы из портового кабака?.. Что ему за дело до этой войны? Но вспоминался гнев в тёмных глазах, бледные губы, сжатые в одну тонкую линию, жёсткую, как стальной клинок, и Горан понимал: этот не отступит. Слишком много долгов нужно вернуть, слишком много мерзавцев ходит ещё по земле. Ольгерд умрет, но не отступится, а значит, быть войне.

Дело войны между тем продвигалось. К середине лета в каждом городе, в большинстве замков и на многих постоялых дворах уже имелись вестуны. За редким исключением, каждый из них мог дотянуться до следующего в цепочке. Бедовая Малка, веселушка в харчевне, передавала вести по несколько раз в день, а вести были и плохи, и хороши. Плохи оттого, что поздние весенние заморозки и летние холодные дожди погубили урожай. И хороши — по той же причине. Умирающим от голода терять нечего. Тень накрыла Рондану, тень грядущей беды.

Горан не узнавал своего города. Дождь не прекращался, лупил по тёмным крышам, крутил в канавах серую пену, конский навоз и стебли соломы. По размокшим улицам проезжали ондовичские дозоры, месили грязь конские копыта, и грузно оттягивали шлемы мокрые лисьи хвосты. Ставни закрывали ещё при свете, двери запирали на засовы и из домов старались не выходить. Авендар промок, оголодал и затаился. Туда, под дождь, во враждебную тишину пустынных улиц, за городские ворота и ещё дальше — по раскисшим шляхам, тёмным лесам и скудным полям, в деревни, постоялые дворы и замки умирающей Ронданы отправлял Горан главных солдат грядущей войны. Отправлял на дело трудное и смертельно опасное. Всё их оружие состояло из небольшого кошеля с медью и мелким серебром да из магического амулета. На скромном костяном гребешке, на грубом ноже дрянного железа, на оловянной ложке запечатлял он заклятие Убеждения, которым овладел уж так, что другим магам и не снилось. Это заклятие звучало в словах странствующего точильщика, девчонки-портомойки, наёмного работника, бредущего от хутора к хутору в поисках места. Говорили они об одном и том же. О том, что грядёт в стране большой голод и нет больше магов, ни светлых, ни темных, способных накормить страну. О том, что скоро придут даруги, отберут последнее и останется тогда только лечь да умереть. А детям лучше горло перерезать заранее или подушкой удавить, чтоб избавить от мучения. А если все одно помирать, то не лучше ли взяться за топоры да вилы, попить напоследок ондовичской кровушки? Наши отцы на Велесовом Поле знатно потрепали степного волка, а мы чем хуже? Их слушали, с гневом и болью, но слушали. Иногда их били. Иногда выдавали властям, случалось и такое. На этот случай давал им Горан ещё одно заклятие, ворожбу Горького Слова. Произнеси это слово — и остановится сердце. Кастовал на крови: надрезал кожу на груди, накладывал Потерянную Руну, как научил его Ольгерд, некромант, искусный в магии смерти. Кастовал это тёмное заклятие и молился Свету и Творцу, молился истово, чтобы не понадобилось это Слово, чтоб никогда оно не было сказано… Душа заходилась болью, но каждый день выходили за городские ворота старьёвщик, веселушка или отставной солдат, каждый с тонким рубцом на сердце, каждый — бесценный.