Сапфир и золото (СИ), стр. 134

— Видишь, говорил же, что забавные, — назидательно сказал Эмбервинг и повернулся к менестрелю, чтобы переглянуться с ним, но тут же вскочил и подставил руки. Юноша начал падать, погрузившись в сон.

— Что это с ним? — удивился Огден.

Эмбервинг и думать забыл о чёрном драконе. Он осторожно взял менестреля на руки и отнёс наверх. Нидхёгг, подождав-подождав и ничего не дождавшись, пошёл следом, несколько раз едва не застряв в пролётах: лестница была узка, не для его телосложения. Золотого дракона он нашёл на самом верху. Тот сидел на краю кровати, низко наклонившись над лежащим навзничь менестрелем и вглядываясь в его спящее лицо. Вокруг летали золотые искры.

— Что с ним? Твой человек болен? — полюбопытствовал Нидхёгг.

Эмбер его и не услышал. Огден пожал плечами и спустился обратно в трапезную. Он не поленился сходить и принести тушу медведя, водрузил её на стол и принялся за вторую лапу. Раз уж золотой дракон отказался есть медведя, не пропадать же добру? К тому времени, как Эмбервинг спустился вниз, возле стола уже высилась груда костей, а на столе осталась только медвежья голова.

— Точно не будешь есть? — спросил Нидхёгг, заметив его.

Эмбер отрицательно покачал головой, потом спохватился:

— А шкуру ты куда дел?

— Ну, шкуру-то я тебе оставлю, — доброжелательно сказал Огден. — Постелешь в башне. Я её на изгороди растянул, чтобы высохла.

Эмбервинг в который раз ужаснулся, представив ту вонь, что пойдёт от шкуры, когда солнце начнёт её выжаривать. А чёрный дракон принял провисшее молчание за изумление от его неслыханной щедрости и напыжился.

========== 42. Нидхёгг, книга сказок и карга с метлой ==========

— Он вырвал столетний дуб! — обречённо сказал Голденхарт, хлопая глазами.

— А может, его тоже к эльфам отправить? — мрачно предложил Эмбервинг.

Они стояли и смотрели, как Нидхёгг, похваляясь драконьей мощью, вырвал с корнями могучий дуб, росший за изгородью, и теперь вертел его над головой со свистом, от которого закладывало уши; во все стороны градом сыпались жёлуди.

Пожалуй, дуба было жалко, но где-то в глубине души Дракон даже испытал облегчение: при взгляде на дуб он невольно вспоминал о былом, и воспоминания эти причиняли боль даже теперь. Но поскольку менестрель искренне сокрушался, что столь древнее дерево было уничтожено, то вслух Эмбер ничего не сказал и подавил вздох облегчения. Он только нахмурился на чёрного дракона, который теперь перекидывал дерево из руки в руку, как ярмарочный жонглёр кегли.

Огден, польщённый столь пристальным вниманием, высоко подкинул дерево над головой, а потом и вовсе запулил со страшной силой неведомо куда — далеко-далеко!

— Ты что делаешь! — рявкнул Дракон, теряя терпение. — А если оно кого-нибудь зашибёт?

— Пф, — отозвался Нидхёгг, — и что с того? Одним-двумя людишками меньше, одним-двумя людишками больше, невелика потеря!

Эмбервинг сверкнул глазами, сорвался с места и полетел искать брошенное Нидхёггом дерево, очень надеясь, что ни к каким серьёзным последствиям эта выходка не привела. Менестрель тем временем быстренько сбегал в башню и завернулся в плащ из драконьей чешуи. Оставаться один на один с непредсказуемым драконом ему не хотелось, а так он, по крайней мере, чувствовал себя увереннее.

— И что он суетится? — хмуро спросил Огден, вытрясая из медвежьей шкуры набившуюся в шерсть труху, листву и жёлуди.

— Потому что Эмбервинг хозяин этих земель и в ответе за каждую былинку, что на этих землях растёт, — рискнул ответить Голденхарт, хотя, кажется, вопрос этот Нидхёгг задал просто так.

— Ты ему эту обузу навязал? — мрачным и даже угрожающим тоном спросил Огден.

— Да ты в людях ничего не смыслишь, — пожал плечами Голденхарт. — Да и в драконах тоже. Эмбервинг владеет этими краями с незапамятных времён. И если он решил охранять Серую Башню, вместо того чтобы выжечь или сравнять тут всё с землёй, то это его выбор. Что дурного в том, что дракон становится хранителем?

Огден нахмурился. Менестрель благоразумно отступил от него подальше: кто знает, что у дракона на уме!

— Людишки недостойны хранителя-дракона, — угрюмо объявил Огден. — Они жалкие, дрянные букашки, жестокие и вероломные. Они убивают даже детёнышей! — Он перекосился лицом, вспомнив Мальхорна, и добавил: — Ничего в них нет занятного! С ними нужно поступать, как с озверелыми медведями: увидел — убей! Чтобы никто больше не пострадал.

— А может, если присмотришься хорошенько, — рассудительно заметил менестрель, — то поймёшь, что Эмбервинг имел в виду, говоря, что люди забавные.

Нидхёгг громко и пренебрежительно фыркнул и пошёл по дорожке через холмы в деревню. Золотой дракон сказал ему накануне, что Огден может бродить по окрестностям, если пожелает, но при условии, чтобы никаких неприятностей не чинил и людей не трогал. Медведей тоже.

— И чего так носиться с этими людишками! — ворчливо буркнул себе под нос Нидхёгг.

«Мальхорн-то ведь тоже из людей был», — напомнил внутренний голос.

— Он детёныш, а детёныши совсем другое дело, — отрезал Огден.

«Но из детёнышей люди и вырастают», — возразил на это внутренний голос.

— Пф! — только и сказал Огден и грузными шагами потопал по пыльной просёлочной дороге. — Поглядим, что у него там за людишки…

К башне между тем вернулся Эмбер. Он устало плюхнулся на луг, превратился в человека и сел прямо на землю, разом вытягивая ноги.

— Ну, что? — обеспокоенно спросил Голденхарт, поразившись необыкновенно утомленному виду Дракона.

— Вот потому и не люблю других драконов, — невнятно выговорил Эмбервинг, — что от них одни недоразумения! Нет, — ответил он на вопрос менестреля, — никто не пострадал. Разметало скирды, да сломало несколько яблонь, да овец распугало так, что и с собаками не собрать! Пришлось помогать пастухам и по одной отлавливать. Все семьдесят пять!

Теперь-то Голденхарт понял, отчего Эмбер устал: попробуй, поймай хотя бы одну овечку, когда та испугана!

— Ты иди, приляг, — ласково сказал он Дракону.

— А этот где? — с подозрением спросил Эмбер, окинув взглядом луг и башню.

— Ходит-бродит по окрестностям, — неуверенно ответил менестрель.

Эмбервинг поморщился, но он слишком устал, чтобы идти проверять, не учудил ли чёрный дракон ещё что-то. Он встал, звучно хрустнул плечами и пошёл в башню, прихватив с собой и менестреля. Не слишком тот и сопротивлялся.

Нидхёгг, ворча себе под нос и таким образом ведя весьма содержательную беседу с самим собой, спустился с холма и брёл между возделанными клочками земли, по одной стороне дороги росла пшеница, по другой — горох и подсолнечник. Наглые вороны, нисколько не боясь пугал в лохмотьях с растопыренными руками-палками, лущили семечки, выклёвывая их из обвислых шляп.

Вдалеке послышались крики. Огден приостановился и вгляделся в клубящуюся пыль. По дороге нёсся с рёвом разъярённый лохматый бык, с морды его клочьями свисала пена, железное кольцо в носу свирепо гремело. Бык летел, задрав хвост и низко наклонив голову, и временами взбрыкивал задними ногами. Следом за быком бежали гурьбой деревенские ребятишки, крича что-то полными ужаса голосами. На спине ополоумевшего быка кто-то сидел, но бык так брыкался, что даже острый глаз Нидхёгга не смог толком рассмотреть, кто это был.

Бык нёсся прямо на дракона. Огден крякнул, широко расставил ноги и приготовился схватиться с быком: что бык, что медведь — он с любым справится! Хотя разумнее было бы отойти в сторонку, конечно. Бык со всего маху врезался в дракона. Огден ухватил быка за рога, пригнул его голову к земле и остановил, ни на дюйм не сдвинувшись с места под этим грозным натиском. Правда, раздался глухой «кряк», возвестивший, что он заодно и шею быку сломал, но когда Нидхёгг обращал внимание на подобные пустяки! Он разжал руки, туша быка грохнулась оземь, осыпались перемолотые кулачищами Нидхёгга рога.