Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 2

Сумерки тлели слишком быстро. Некогда свинцовые, пасмурные и не по-летнему холодные, угрюмые и нелюдимые они безвольно серели, светлели, все меньше и меньше одаривая глянцевую листву спокойными тонами бархатного пепла. Морось все не унималась, настойчиво шуршала по вымокшей траве, пригибая ее к почерневшей земле. Из чуть приоткрытого окна тянуло сырой свежестью, холодящей кожу.

Нет, не так все должно было закончиться! Не так, черт возьми! За что они вообще боролись? За мирный совместный год? За спокойные три с половиной сотни дней без ежеминутного риска и страха быть убитым? Ради чего пришлось пролить столько крови, столько пережить, вытерпеть?.. Он решительно отказывался соображать что-либо по этому поводу. Искренне хотел впасть в ребячество и поверить в чудеса, переступая через родной сердцу скепсис. Но и сидеть на месте больше не мог. Нет, дело далеко не в том, что ему надоело коротать дни в наиприятнейшем обществе, жить нормальной, человеческой жизнью, нет…

Просто, видимо, не может быть все так хорошо, не может быть так, чтобы ему дозволено было остепениться и заняться собственной жизнью, обеспечить достойное мирное будущее адепта. Вести обрушились на голову, как снег в летний полдень. Из жара бросили в холод, сковали, швырнули о стену, превращая в густое месиво. Не прошло и года, как старые враги зализали раны и выползли из укрытий. Не прошло и года, как половина юга захотела отплатить за пролитую кровь, и даже сама Нерейд вновь взялась за него, отсиживаясь на Юге.

А он и не удивился, когда его едва ли не зарезали в переулке. Когда потом, чуть погодя, до него дошли вести о сумме за собственную голову. И понял, что не сможет защитить самое дорогое, что у него было. Попросту не найдет сил, чтобы дать отпор всем недоброжелателям. Понял, что находясь рядом, ставит под смертельную угрозу, подвергает опасности свое самое слабое, самое уязвимое место, что сейчас мирно спит на плече, согревая участок кожи теплым, глубоким дыханием едва приоткрытых губ.

Чародей знал, где искать силы, да такие, с которыми он даст фору архимагистрам. Долго думал, принимал решение, и все бы ничего, но одно «но» решительно рушило все планы. Ломало. Сжирало изнутри угрызениями совести и нежеланием уходить. Сводило с ума, лишая покоя и сна, способности здраво мыслить и думать о чем-то конкретном. Но оставаться на месте — рисковать. И собой, и, что важнее, им.

Сумерки погибали, задыхались, бились в предсмертной агонии, отчаянно хватаясь руками за сочную листву и малахитовые травы, крыши домов. Задушенным слезами голосом пела панихиду неутихающая морось, точно беспокойный дух кружил над обожженным курганом.

Уже несколько минут чародею было просто тяжело существовать. Дышать, делать хоть что-то. Думать и планировать, беспокоиться о том, как долго местонахождение его Хильдебраннда останется неизвестным, как надежно он спрятал его от всех глаз мира во огромном городе у черта на рогах, на самом краю Востока в глухих, древних лесах. Как оставил под опеку и защиту самое ценное старику Асгерду, пожалуй, последнему человеку, которому он мог по-настоящему доверять.

Он бессильно закрыл глаза свободной рукой. Бессильно выдохнул, пытаясь взять себя в руки, и понял, что вечно это длиться не может, а день, когда придется оторвать от сердца нечто бесценное, настанет.

— Аскель, — низко, скрывая панику, позвал чародей, касаясь плеча. — Пора.

Сонная безмятежность покинула лицо так же стремительно, как наступившее раннее утро разогнало по укромным уголкам хмурые, непогожие сумерки. Он отчетливо улавливал в глазах желание верить, что все происходящее — страшный сон. Однако нефритовые глаза были ясными и чистыми. Потерявшими и крупицы утренней сонливости и слабости. «Только не смотри на меня так, — отчаянно билось в сознании. — Только не добивай…»

— Блэйк, может…

— Иногда приходится жертвовать слишком многим. Слишком ценным и дорогим.

Он и сам не выдерживает. Сам прижимает его к себе, сгорая от какого-то сверхчеловеческого чувства, от желания остаться и не видеть, как он чахнет, и тускнеет некогда сильный, пылающий зеленым огнем чародейский взгляд. Ему просто плохо. По-людски плохо и страшно, невыносимо больно от того, как отчаянно пытается не разрыдаться у него на груди парень, как он дрожит. Не умоляет остаться, потому что все слишком хорошо понимает, потому что и сам боится рисковать и подставлять под удар.

Единственное, тянет к себе и полушепотом просит о последнем желании. Тихо, обжигая… на выдохе…

— Аскель!

Он просыпается. Просыпается, влажный от пота, с учащенным пульсом и растерянным взглядом. С тем призраком тупой боли в груди, что ожил и расцвел окровавленной розой, острыми шипами впиваясь в самое сердце. С рубашкой, зажатой в онемевшей руке. За окном шуршал угасающий ливень. Вспыхивали редкие молнии, сердито ворчал гром. С момента, как он заснул, не прошло и получаса. Получаса, который дал ответ на многие вопросы и натолкнул на многие мысли, которые за несколько минут раздумий собрались в цельную картинку, пугающую содержанием, но тем не менее побуждающую на настоящее безумие.

Желание вернуться придавало сверхчеловеческих сил.

Желание вернуться подтолкнуло к отчаянному поступку.

Снова.

***

Спустя несколько минут он, не ведая былой усталости, бежал по ступеням вниз, прямо на ходу закрепляя за спиной ножны и завязывая длинные черные волосы в низкий хвост. Блэйк уже понимал, что не сможет пройти незамеченным, что, вероятно, даже сейчас кто-то видит его, покидающего башню в запретный час, да только и на месте сидеть сил не осталось.

Мелькали крохотные, высоко расположенные окна, поднималась вековая пыль, тут же оседая на край тяжелого плаща из грубой ткани. Под потолком низко завывал сквозняк. Он спускался с завидной скоростью и неиссякаемым воодушевлением, все еще надеясь как можно скорее вылететь во двор, преодолеть глухой барьер, сковывающий любую телепортацию, и исчезнуть отсюда. Эманация глушилась полностью. Он был как призрак, лишенный телесной оболочки, и сейчас вряд ли кто-то мог обнаружить его пропажу сразу же. Последние ступеньки перешли из черных в серые — освещенные светом двух аномальных лун аномального места: туманного острова вне миров и времен. Пришлось сбавить. Дальше — озираясь по сторонам и сливаясь с редкими тенями деревьев, стремительно и извечно теряющих скудную темную листву.

Нет, даже осторожные шаги по сплошным лужам его выдавали. Ливень стих, равномерно и монотонно моросило, видимость прояснялась, что на руку ему не играло. Только на выходе он насчитал четырех бесформенных скильфов, снующих по замковому двору туда-сюда, а там, впереди, его ждал страж, обойти которого возможным не предоставлялось. А вот пройти тараном — можно рискнуть. Это был один из тех случаев, когда цель оправдывала любой риск и любые средства.

Создавалось впечатление, что духи прекрасно видели его, но нарочно не делали и попытки остановить и наказать за непослушание. Те, что были в поле зрения, колыхались на месте, словно черные огни беспокойных свечей, а сзади, из-за замка, выплывали все новые и новые свечи, бесцеремонно прожигая взглядом спину. Блэйк отчетливо ощущал, как концентрация силы неумолимо увеличивается, обещая изрядно потрепать. Отчетливо ощущал, чувствуя, как по спине ползет холод, но шел вперед, потому что стоит ему повернуться, и скильфы рванут с места, руша всю свою мощь на дезертира, посмевшего предать их и попытаться унести бесценные знания во внешний мир.

«Они все знают, — думал чародей на ходу, — они все прекрасно знают и хотят задавить массой. Они не отпустят…»

И тем не менее все еще продолжал путь, как делал это уже однажды — много-много лет назад. Замковый двор закончился, впереди раскинулась пропасть, над которой ниточкой висел тонкий, хрупкий мостик, по которому едва мог пройти один человек. У мостика не было бортиков, а под ним не было дна — только черная бездна, в которой стоял монотонный, низкий и утробный гул. Колдун ступил на узкую каменную тропку, спешно направился к последнему двору, охраняемому беспокойным и чутким стражем. Спиной же чувствовал преследователей. Преследователей, которых было не меньше десятка.