Район №17 (СИ), стр. 57

— Он всегда хотел, чтобы я жил, — сказал Нортон. — Я бы давно застрелился. Смерти и боли я боюсь в последнюю очередь.

Пацифист, сорокадвухлетняя машина для убийства, смесь дури и приступов отстраненного равнодушия, когда-то родился в испанском городе Валенсия под именем Нортон Веласко в семье военного. Матери он никогда не знал и, надо сказать, никогда не расстраивался по этому поводу, вполне удовлетворяясь постоянной муштрой и бесконечным контролем со стороны отца-одиночки, который, несмотря на припадки злости, сына любил и надежды на него возлагал чуть ли не космических масштабов. Учился мальчик прилежно, на твердый «середнячок», в отличие от вашего рогатого слуги, едва тянувшего школьную программу, ни с кем особо не дружил, держался особняком. За черноглазым смуглым мальчиком, выкупанным в лучах испанского солнца и жара, никогда не замечали не то что жестокости, но и мелких шалостей. Шелковый ребенок — не сын, а золотая мечта, наивно хлопающая длинными ресницами. Ни единого повода, что мог бы расстроить «чувствительную» душеньку Мануэля Веласко, готовившегося подать в отставку.

Все изменилось, когда Нортон ушел на службу. Мало кого не пугала равнодушная исполнительность молодого испано-американца, которого не ломали и самые тяжелые испытания. Не спать несколько суток, стоя с автоматом наперевес? Легко! Ползти по уши в грязи с оружием в зубах, почти ничего перед собой не видя? Эй, придумайте что-нибудь поинтереснее для этого титана! Двухметровый амбал с улиточным диапазоном эмоций быстро заинтересовал начальство, выделяясь на общем фоне испанской солдатни. Пара лет в армии, контрактная служба, ад в одной из многочисленных горячих точек, предложение пойти в КОИН. Равнодушное согласие, новая форма и свеженькие погоны на плечах с удостоверением КОИНовца в кармане.

Он попал в Карательную Организацию, Исполняющую Наказания, феноменально рано. В двадцать три года парни там разве что полы намывали и корзинки с мусором выносили, если очень-очень сильно повезет или родственничек в Организации затеряется. Нортон же не только заслужил место в КОИН без посторонней помощи, но и взялся за дело с прежней безоговорочной исполнительностью, показав себя снова, расследуя одно дело за другим оперативно и качественно. Качественно настолько, что последние семь лет работы в этой богадельне командовал Карательным Отрядом Специального Назначения — КОСН, получив позывной «Экзекутор» и разбирая самые сложные и опасные дела в районах, попутно занимая одну из тяжелейших и противоречивых должностей в Организации — должность исполнителя. Именно тогда, за три года до чехарды в бегах от КОИН, он покинул Испанию и лично отправился расследовать очередное мутное дело прямиков в адовый Девятый Район, гремевший в то время на всю округу серией жестоких убийств и поставками человеческих органов на черный рынок, по сей день держащийся монополистом в сфере преступной экономики.

Каким бы матерым волком КОИНа ни числился Экзекутор, к районной жизни он не имел никакого отношения, обычно занимая курирующее положение и организуя расследование «сверху». В Девятом крутиться — не приговор исполнять, пуская пулю правосудия в тело преступника. Тогда-то КОИН и вышли на Фосгена, согласившегося предоставить им всяческие услуги за весьма внушительный счет на банковской карточке и некоторые привилегии. Арчи Беннет был тем еще уникумом, валящим все живое и неживое не только свинцом, но и смертоносным газом. А еще он оказался редкостной занозой в заднице, ворвавшись в жизнь Экзекутора бешеным вихрем с горящими смеющимися глазами и черной патлатой головой.

Нортон успел тысячу раз пожалеть о том, что ему выпала участь работать с этим языкастым змеёнышем двадцати семи лет от роду — на десять лет младше него самого. Фосген не затыкался ни на минуту, бесконечно много травя шутки, балуясь каннабисом* и очень двусмысленно посматривая в сторону мрачного «босса», с хмурой миной слоняющегося по району черной тенью КОИНовского правосудия. Дело и вправду оказалось опасным и из ряда вон выходящим. Они здорово рисковали, отказавшись от подкрепления, чтобы не привлекать внимания.

Фосген таскался за ним, как собачонка на привязи, не отступая ни на шаг. Паршивец спал крайне чутко и не позволял Экзекутору дать съебастиана*, чтобы поработать в одиночку. Сначала Веласко злился, холодно отчитывая Арчи за исключительную прилипчивость и настырность. Потом пыхтел, как ёж, но, скрепя сердце, позволял сопровождать себя при условии торжества гробовой тишины и отсутствия идиотских шуток. А через пару недель расследования Нортон вдруг понял, что в обществе болтливого задиры Фосгена ему гораздо комфортнее, чем в таком привычном лютом одиночестве. И, надо сказать, это не на шутку его смутило. Ввергло в ступор. Ударило по голове чем-то совсем новым — впервые за тридцать семь лет жизни.

Экзекутор потрясающе контролировал эмоции. Тогда еще он был способен на это и кое-что еще.

Фосген признался первым. В одну из многочисленных ночей, проведенных в засаде под крышей давно опустевшей многоэтажки, Арчи, как всегда, травил шутки и кормил Нортона бесчисленными байками из жизни молодого и небезызвестного Ловца. Экзекутор слушал не без спокойного интереса, царапая очередную отчетную запись по делу в свете фонарика на батарейках. В этот момент его даже почти не заботило то, что расследование ползет чуть быстрее улитки. Он очень аккуратно заметил про себя, что действительно каждый раз ждет бессонных ночей с фосгеновскими рассказами и тянет дело, как может, хотя от этого гибнут ни в чем не повинные люди.

— Скажи, Нортон, у тебя есть тот человек, которого ты любишь? — спросил совершенно спокойно Арчи, поднимая живой взгляд на окаменевшее лицо Экзекутора. — Только честно.

— КОИНовцам запрещено вступать в отношения и половые связи, — озвучил заученную фразу Веласко, продолжая царапать в блокноте. — В Организации с этим строго. У нас не может быть слабых мест. Тем более, у исполнителей и командующих. А я как раз этим и занимаюсь. Если ты забыл.

— Херня все это, Экзекутор, — заметил Фосген.

— Может, и херня. Но вполне себе тянет на закон.

Повисла напряженная тишина, та самая, которая накатывает придурковатой глушью в особо неловкие моменты. Веласко отчетливо ощущал ее в те минуты на собственной шкуре. И это его раздражало, хотя, по всем законам жанра, должно было оставить равнодушным.

— А у тебя? — наконец заговорил Экзекутор, — есть такой человек?

— Ну ясен черт, есть. Больше тебе скажу: в этот самый момент он сидит перед моими глазами и насилует несчастный блокнот ручкой, хотя та перестала писать минут десять назад.

Конечно же, дон Веласко ничего ему не ответил и продолжил «насиловать» блокнот, правда, уже не ручкой, а карандашом, подточенным армейским кинжалом. Он игнорировал его столько, сколько мог. Фосген оказался куда более настойчивым, чем вообще можно было предположить. Хуже моровой язвы — не отвяжешься, сколько ни пытайся. Экзекутор уже собирался переступить через себя, написать рапорт и потребовать от начальства КОИНа нового Ловца в напарники, как случилось то, чего он явно не мог ожидать. Арчи поймал шальную пулю, пытаясь закрыть собой испанского конкистадора, пришедшего в район, чтобы подчинить его правосудию. Арчи свалился в его руки, истекая кровью. Плевал он на себя и то, что едва не погиб. «Тебя не зацепило?» — первое, что Фосген спросил тогда, прижимая к ране окровавленные руки. «Заткнись уже, придурок, последнюю кровь растеряешь», — ответил ему Экзекутор и теперь отчетливо понял, что до ужаса испугался смерти этого языкастого черта.

Испугался настолько, что собственными руками вытащил парня с того света, отвалив бешеные деньги за лечение, а потом выследил напавших и расстрелял без суда и следствия, списав все на несчастный случай и лично переступив закон, которому следовал всю свою жизнь. К нему вдруг пришло озарение. Экзекутор понял, что плевать ему на кодексы и КОИНовский целибат.

Нортон впервые в жизни кого-то полюбил. По-настоящему, с испанским размахом.