Район №17 (СИ), стр. 41

Примерно после полудня они, не особо осторожничая, сидели в заброшенной беседке, уничтожали бутерброды с теперь уже теплым кофе, много курили и чистили ножи от крови, прилипших кусков ткани и рыжего, воняющего гнилью жира. Бес не удержался и не без помощи Билла вскрыл Калеку, подвесив его вниз головой на толстом суку и вывалив содержимое его пуза под ноги. Уже в который раз он нашел среди внутренностей — сердца, легких, желудка, печени и прочего — необъяснимые новообразования, о которых Отец почему-то тактично молчал. За последние годы ходячие все больше мутировали. Эберт работал в Семнадцатом более шести лет, но такие вещи видел на своей практике впервые, и это сильно его беспокоило.

— Я знаю, что это я во всем виноват. В том, что Рудольфа забрали, — тихо сказал Билл, полируя лезвие ножа. — Может быть, он и до меня чудачил, но с тех пор, как спас мне жизнь, стал дурить чаще.

Бес поднял ядовито-зеленый взгляд и выдохнул облако пропахшего табаком и ментолом дыма. По крыше беседки тихо шуршали крошечные льдинки, осыпающиеся с серого неба бесконечным потоком.

— Он столько натерпелся из-за меня, Крис! Он столько сделал!.. — Билл говорил быстро и сбивчиво. Его руки часто дрожали. — Рудольф знал, как рискует, но все равно взял на себя ответственность и оставил меня у себя. Он столько пил. Все эти ссоры с Птичкой — из-за меня. Бесконечный риск, поиски Говоруна в одиночку… Из-за меня. Я не находил себе места и кружил по дому сутками, когда его подолгу не было. Я помню каждую царапину на нем. Помню аварию, будто это было вчера. Не забыл, как умирал от страха, когда на него набросились Буйные, когда он истекал кровью у меня на руках… А потом его забрали. И никто не мог ничего сделать. Мы все огребли тогда. Пауль прижал нас. Из-за меня.

И Кристиан Эберт, бросив нож на облезший столик, обнял Хромого так, как обнимал Люцию Эберт, когда ей было страшно спать ночью. Как обнимал свою мать, когда она рыдала и умывалась кровью из разбитого отцовским кулаком носа — тихая слабая женщина, умершая десять лет назад от сердечного приступа прямо на улице, перед магазином, с пакетом молока и булкой в сумке. Бес никогда бы не позволил себе большее в отношении Билла. Он знал, что однажды я вернусь. Он пообещал себе, что защитит мальчишку всеми силами и сделает из него того человека, который сможет дать отпор любому чудовищу, воющему в лабиринтах бесконечных улиц Семнадцатого. И я буду всю жизнь платить ему за это свой Ловецкий долг.

— Не убивай себя, парень. Просто извинись перед ним, если считаешь нужным. Поверь, сейчас он винит себя не меньше. Он вернется. Иначе он не Рудольф Альтман. Иначе он не Олень.

И закончили они только к ночи, когда погода стала еще хуже, по асфальту ползла грязная мешанина снега и воды, а ходячие выли громче, истошнее и протяжнее, чем выли зимними ночами отощавшие волки, не успевшие зализать свежие раны. Билл не мог знать, что Бес окажется прав, и я действительно вернусь. В самых смелых мыслях предположить не мог, что в тот момент, когда он отмывался от пота, грязи и крови Калеки, я был уже совсем близко — в пятнадцати минутах ходьбы от собственного убежища, монолита бетона, проводов и егозы.

Я шел и стучал зубами: вставленными после аварии и теми, что остались от подаренных природой. От ледяной крупы, смешанной с дождем, парка уже давно промокла насквозь, и я даже не стану говорить о том, что стало с тонкими кедами и моими ногами. Потоки холодной воды заливали лицо и очки, стекали по шее, лапали грудь. Я не чувствовал собственного тела, только брел и брел в кромешной тьме почти на ощупь, а потом — на точку желтого света из-под железных решеток бронированных окон.

Это казалось почти невероятным, но за часы блужданий в черном аду я не встретил ни единой души: живой или не совсем. В такое ненастье ходячие редко выползали из укрытий, они становились вялыми, медлительными, но многим не хватало места в подвалах, заброшках, на старых складах и в канализационных трубах. Многие, уверен, бродили недалеко в этот самый момент, не теряли зверства, даже будучи вялыми, и всегда готовы были сожрать какого-нибудь неаккуратного счастливца, ни хрена не видевшего в темноте и почти не надеющегося на паршивый пистолет в руке. И все же мне удалось пройти сквозь Семнадцатый: от посадочной площадки через лабиринты улиц, тесноту захламленных переулков, Дьяволов Пятачок, изъезженный совсем недавно, прямо к собственному замку из бетона, проводов, егозы и антенн. И хотя от одной мысли о встрече с Биллом спустя почти полгода мне становилось еще хуже, чем от голода, холода и слабости, я встал перед воротами, зарядил пистолет и сделал всего один выстрел в дверь, броней превратившую пулю в бесформенный комок свинца.

В этот самый момент сигнализация взвыла так, что у меня едва не заложило уши.

Это продолжалось секунд двадцать, но мне казалось, будто прошло не меньше блядских двадцати минут. Знакомая тень мелькнула в окне, вой стих так же внезапно, как и начался, послышалось клацанье многочисленных замков, грохот перекладины и затем — низкий скрип тяжелой двери.

Он вышел полураздетым: одни старые джинсы, мешковатые и потертые.

Он держал в руке мой повидавший виды кольт и готов был выпустить мне в голову одну решающую, смертоносную пулю, которая без труда войдет между глаз, пробьет череп и вылетит вместе с брызгами крови и мозгов.

Но он не нажал на курок, не выстрелил.

Билл выронил кольт. Сорвался с места, бросаясь мне на шею и тут же намокая под ледяным дождем, льющимся с черного октябрьского неба. Не знаю, как я смог обнять его так крепко, что оторвал от земли, хотя рук уже давно не чувствовал и дрожал от усталости и холода. Не знаю, что стекало у меня по щекам. Наверное, капли воды, только я не знал, почему они оказались теплыми и солеными. Не знаю, почему у меня так сумасшедше стучало сердце. Не помню, как Билл втащил меня в убежище, но вряд ли забуду, как он приводил меня в чувство. Как отмывал, согревая, в теплой воде, когда я с трудом стоял на ногах, растирал кожу полотенцем докрасна, прикасался ко мне горячими руками и отпаивал огненным кофе. Как прикурил мне сигарету и сказал, что ждал меня. Как укутал в теплое одеяло, напоил аспирином, уложил в постель и упал рядом, прижимаясь всем телом и пряча лицо мне в шею.

— Я думал, уже не увижу тебя, Рудольф, — сказал он чуть слышно. — Я боялся, что ты погиб. Что тебя уже бессмысленно ждать.

Тогда я обнял его, прижимая к себе — теплого, пахнущего гелем для душа, свежим кофе и сигаретами. Поцеловал так, как давно хотел поцеловать: глубоко, долго и по-настоящему, до искр перед закрытыми глазами, до боли в легких, до покрасневших губ.

— Я вернулся, — шепнул я парню, тяжело дышащему мне в щеку. — И будь уверен, черта с два меня кто-то сможет оттащить от тебя ближайшие пару вечностей. Ich kann ohne dich nicht, mein Schatz.*

Комментарий к Глава 23

* — я без тебя не могу, сокровище мое

========== Глава 24 ==========

Правило № 40: Исключительно важное умение каждого Ловца — кустарный промысел. Умеешь ковать мучительную смерть из подручных средств — добро пожаловать в Семнадцатый, новоявленный Бог.

ЗР (Заметки Рудольфа): Район менял каждого из нас. Кого-то больше, кого-то меньше. Говорят, Каспер почти не изменился за годы работы в Семнадцатом. Билл стал другим человеком всего за несколько месяцев. Район слопал восемнадцатилетнего мальчишку-желторотика с потрохами, чтобы выплюнуть в кишащие покойниками кварталы жестокого профи.

Я спал сном покойника почти двое суток, и Билл, надо думать, всерьез опасался за мое состояние, периодически нащупывая пульс и прикладывая руку к горячему влажному лбу. После приключений под потоками снежной крупы и ледяного дождя я, тот самый придурок в кедах и легких шмотках, чистое безумие, сбежавшее из старой дурки, конечно же, заболел. Но даже несмотря на то, что меня лихорадило, что ломило все тело, а в мозгах после побега и встречи с Биллом творилось дикое месиво, точно пил я не просыхая, мне не приснился ни один сон. Перед глазами вихрилась лишь беспробудная ночь и всполохи болезненного жара, бьющего по затылку.