Район №17 (СИ), стр. 31

Билл посмотрел на меня — грустно и долго, не без тоскливой улыбки. Если бы я видел чуть больше, то наверняка рассмотрел бы в этом мутном светло-голубом взгляде огромное желание не делать то, что он собирается сделать, и не говорить о том, что он собирается сказать. Если бы я был сильнее, то наверняка смог бы в эту же минуту выдать ему все, что думаю. Выплеснуть свои чувства. Но боялся — и чувств, и его реакции. Сказывалось прошлое Рудольфа Альтмана, которого сначала просто считали ничтожеством, а потом и вовсе не позволили развить отношения, как это сделал Отец, едва узнав о шашнях с Якудзой. Снимать мне шлюх до конца своих дней, ох и снимать…

— Я подумал. Я не могу, Олень. Прости. Кстати, эти сигареты лучше тех. Те горчили.

И мы рассмеялись. Глупо, делая вид, что все нормально. Смех — один из способов тактично, но отчетливо наигранно уйти от темы.

Мне оставалось только вздохнуть и заткнуться, затянувшись сигаретой, когда он ушел мыть за нами гору посуды. На ужин (истинное обжорство) чудо-холодильник преподнес узникам района холодное темное пиво и тушеную с овощами свинину — Билловых рук синтез немецкой кухни и американских гастрономических изысков.

Рука дрогнула, пепел осыпался прямо на белоснежные листы, покрытые бесконечными полосами текста отчета. «Возраст: около двадцати семи лет. Особь мужская. Рост: шесть с половиной футов. Отсутствует левая рука и три пальца на правой. Ноги в норме. Разряд: третий. Наблюдается деформация черепа. Поведение девиантное. Неоднократные попытки каннибализма присутствуют (см.приложение 23, видеозапись 2.44.)».

— Я тебя понял, — потом сказал я ему в спину, когда он вытирал тарелки. Я улыбался. Несмотря даже на то, что хотел надраться до полусмерти или сделать что-то похуже. Несмотря на то, что каждой клеткой тела чувствовал, как мне хуево. — Но я действительно рад, что ты поправился, Билл. Рад твоей компании и тому, что ты жив.

— Я знаю. И вижу, — вздохнул он и ушел.

А я до сих пор не знал, не видел и не понимал, что происходит, пил свой холодный кофе, от которого тошнило, вслушивался в сопение мальчишки из другой комнаты и курил сигареты, от которых тошнило еще больше, чем от кофе.

И потом я подскочил, как ужаленный, потому что сработала сигнализация. В четвертом, блять, часу утра. Остатки кофе пролились на голую грудь. Я вообще-то тут в одних трусах сидел, знаете ли. Вырубив воющую сирену, которая, впрочем, Билла не разбудила, я, прихватив винтовку, набрал на клавиатурке тринадцатизначный пароль и открыл двери.

Там, за пределами обнесенного бетоном, железом и наэлектризованной егозой убежища, стоял черный внедорожник с прицепом, ловящий чистым корпусом блики слабо горящих прожекторов, натыканных на убежище, как вишенки на шварцвальдском торте. Рядом — худая жилистая фигура невысокого мужчины. Начищенные высокие ботинки, узкие джинсы, куртка нараспашку и злющий, как морское чудовище, доберман Рич. Я понятия не имел, на кой-хрен Бес приперся сюда в такое время. Кристиан Эберт улыбался, как сам Дьявол, ехидно щуря ядовито-зеленые глаза.

— Отлично выглядишь, Олень, — прыснул он, поднимая вверх большой палец. — Мне всегда нравились полуобнаженные мальчики с оружием. Безумно сексуально!

— Чего тебе? — фыркнул я, опуская винтовку. Вот знал бы, что это Бес — замотался бы в одеяло или хотя бы штаны надел. Перед ним дефилировать в таком виде — напрашиваться на шутки ниже пояса и пожирающие взгляды. Нет, он никогда не успокоится.

— Вот за это я тебя и люблю, сразу за дело берешься! Просто чудо, а не мальчик!

Я закатил глаза и демонстративно повернулся, открывая дверь в убежище. Он тут же понял мои намерения и перестал пороть херню.

— У меня четырнадцать трупов, Олень. Погрузить поможешь?

И я побрел одеваться в полутьме, потому что если Кристиану отказать можно, то Бесу не отказывает никто. Он здесь Бог, пусть и весьма смертный. Может, как человек он и слыл редкостным дерьмом в моей интерпретации, зато Ловец из него вышел первоклассный, такой, с каким надо считаться. Так что через десять минут мы уже ехали с ним в его внедорожнике, я тянул из термоса обжигающий кофе и чувствовал спиной злые коньячные глазки Ричи. Эберт колесил по черному асфальту, удаляясь от моего убежища.

— Отцу нечем кормить своих каннибалов, попросил меня предоставить несколько экземпляров, — рассказал Бес о том, с какого черта мне предстояло грузить с ним четырнадцать сучьих трупов. — Тут в округе скрывалось порядка двадцати Калек. Совсем плохие, Олень, слабенькие. То безногие, то вообще параличники какие-то. Мучились здорово. Я помог.

Если вы думаете, что в его словах сквозит сарказм, то вы глубоко заблуждаетесь. Волки — санитары леса. Они убивают слабых и больных, регулируют популяцию. Тем же занимался и Крис, правда, в масштабах Района №17. К своему делу он подходил со всей строгостью и ответственностью. Я молчал и изредка кивал, рассматривая черноту за окнами. У меня не было ни малейшего настроения разговаривать с ним, а уж тем более слушать истории о легендарном бесовом милосердии. Скорее бы уже разделаться с работой и уехать домой. Вот напьюсь, помяните мое слово! Может, хоть так смогу уснуть.

— Молчаливый ты какой-то, Рудольф, — спокойно заметил он, пролетая одну улицу за другой. — Отец здорово портит тебе планы на Билла.

— Не суй нос в чужой вопрос, — буркнул я. — Оттяпать могут к чертовой матери.

Бес пожал плечами и переключил скорость. Рич зевнул и растянулся сзади, проскулив от скуки.

— Чего ты боишься, Альтман? У тебя все козыри в кармане, а ты яйца мнешь, как тринадцатилетка прыщавая.

Теперь пожал плечами я и непонимающе на него уставился. Кристиан бросил на меня убитый взгляд и страдальчески вздохнул.

— Хочешь сказать, ты ни разу не замечал, как мальчишка смотрит на тебя?

— Ага. То есть, с Птичкой он трахался чисто по приколу. Случайно «в нее» упал.

— Мишель споила сопляка и запрыгнула на него, Рудольф. Он втрескался в тебя, как школьница, и, если уж на то пошло, видать натурала в себе искал, когда шатал кровати Брогана. Они болезненно себя воспринимают, такие мальчики. Им становится страшно, когда встает не на раскрашенных дамочек, а на таких вот угрюмых ханыг, как ты.

Я закурил и откинулся на кресло, лениво наблюдая за мелькающими в темноте многоэтажками. Похоже, Бес завалил целую кучу Калек совсем недалеко от здания районного правительства. Ну и лихач, а…

— И потом, Олень. Ты ведь из-за него страдаешь, как сука последняя. Скажи ему, что чувствуешь. А вдруг повезет? Если он признается, что без ума от тебя, ты-то найдешь лазейку. Герр Пауль ради своего сынка многое сделает, разве Черный Бог не прав? Ну, а если пошлет — отвезешь его к Апостолу и дело с концом. Это не последний мальчишка, который пришел в Семнадцатый, Рудольф. Но он один из немногих, в кого ты втрескался по самые яйца.

— Почему ты даешь мне советы, Кристиан? — я называл его по имени редко. Назвал сейчас, потому что был до предела серьезен. Потому что сам бы не дошел до того, что сказал мне Черный Бог Семнадцатого.

— Потому что ты мне нравишься, — так же серьезно сказал Бес. — Если начнешь спать с мальчишкой, я буду знать, что у меня нет шансов на тебя, Олень. И тогда я успокоюсь. Пока ты один, я ничего не могу с собой поделать. Прости. Но над моими словами подумай, как следует. Я не первый год имею дело с мужскими страстями, сам знаешь. А вот мы и приехали.

Я вышел из машины, и едва дверь открылась, Рич, гора мускулов, перекатывающихся под черной лоснящейся шкурой, вылетел на улицу. Эберт как ни в чем не бывало указал мне рукой в перчатке без пальцев на разбросанные тела, развалившиеся в ореолах черной, впитавшейся в асфальт едкой крови, наполняющей воздух вонью гнили и металла. Бес (и я прекрасно это понимал, глядя на картину маслом) где-то успел завалить Буйного, как следует нашинковал его, полил какой-то убойно разящей дрянью и вывалил посреди дороги. Голодные до одури Калеки купились на фуршет и начали выползать из своих смрадных убежищ, подвывая и захлебываясь своими вонючими слюнями. Тут-то наш черноволосый герой их и перестрелял. Судя по всему, некоторым перерезал горло, как свиньям. Поверьте, этот человек, который до потери пульса любил свою дочурку и тихими вечерами читал ей сказки, раскрашивал веселые картинки и заплетал косички, не без удовольствия резал на куски ходячих, обливал их бензином и поджигал, проверял болевые пороги, четвертовал, забивал ногами и еще много чего из того, о чем не догадывались ни Ловцы, ни даже Всевидящий Отец. Это доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Эберт этого никогда не скрывал. И, видит бог, уж точно никто не знает, откуда в нем столько садизма.