Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 13

— Вы что… хотите сказать… Это рисовал Эрнест?

— Шаффхаузен. — педантично поправил ее Эмиль. — Моя фамилия произносится Шаффхаузен. Прошу запомнить или записать.

Пройдя в центр часовни, он еще раз оглядел творения своего пациента и, переведя взгляд на ту, что сотворила его самого, согласно кивнул:

— Да, это ваш сын расписал сей малый храм Божий. Причем, работал всего на день дольше Создателя, творившего мир. Вы — художница, и почти сразу узнали почерк сына.

Он помолчал, дав матери оценить объем проделанной за столь краткий срок работы. К счастью, своды остались нетронуты кистью Эрнеста Вернея, доктор распорядился разобрать леса, опасаясь суицидального настроя юноши. Но и без них он разрисовал все стены на высоту человеческого роста…

Элен обошла часовню кругом, временами дотрагиваясь ладонью до раскрашенных стен, как будто изучая текстуру, то и дело останавливаясь, чтобы получше изучить то, что было рождено воображением ее сына.

— Чудесно… — бормотала она. — Чудесно. Поездка в Россию сильно повлияла на него… А это вот?.. Да, он очень вырос в технике. По-прежнему подражает Пикассо, но его индивидуальность проступает все ярче. И столько эротики! Знаете, в детстве он мастурбировал на картину Делакруа… Секс и смерть, агония и свобода на баррикадах, кровь и половой акт, минет и «Марсельеза», они все теперь этим бредят.

Элен кивнула на изображение в алтарной части.

— Ну, тут он слегка… к чему такая анатомическая скрупулезность при изображении эрекции? Мужской член не отличается красотой, и вряд ли достоин подобных почестей. И что же, — голос мадам Верней стал снова набирать обертона, — Вы на этом основании сочли его буйнопомешанным?

— Отнюдь… для него это была терапия. Арт-терапия, такое новое направление в лечении душевных травм, знаете ли. — Шаффхаузен подошел к алтарной части и дотронулся пальцами до белого запрокинутого лица убитого молодого человека — Вы никого не узнаете в этом юноше? Нет? Что ж, ваш сын не портретист, он экспрессионист скорее… И, возможно, не зря вы считаете сына скрытным. Это его любовник, который погиб в ножевой драке, в Лондоне, и из-за которого ваш сын так страдал, что едва не отправил себя следом.

— Любовник? — брови Элен взлетели вверх — в точности как у Эрнеста, когда он был сильно изумлен. — Любовник… моего сына? Вы что, хотите сказать, что Эрнест — голубой?

Ее красивое лицо с греческим профилем и точеными чертами сейчас выглядело попросту намалеванно-бабьим.

— Это какая-то ерунда. Да его с пеленок было от девочек не оттащить, ему и пяти не было, когда он подсматривал за няней в ванной, а в тринадцать он прятал от меня «Cue»! Они вместе с Эженом ходили в бордель в Сан-Тропе… И вы пытаетесь меня уверить, что он хотел себя убить из-за… из-за какого-то пиде?

Она снова обернулась к компрометирующему изображению и обвиняющим жестом ткнула в него:

— Нарисованный член — это не доказательство! И он всегда любил приврать…

— К сожалению, не в этот раз, мадам. — грустным тоном констатировал Шаффхаузен, наблюдая за тем, как самоуверенность и гордость за талантливого сына постепенно сползают с лица женщины, словно куски жирной краски… А под ней проступает ее истинное лицо, испуганное, страдающее лицо матери и уязвленной женщины.

— Я поверил бы в то, что это были его фантазии, но я умею отличить истерику фантазера от настоящего горя. И то, что ваш мальчик с детства имел гетеросексуальные интересы, не спасло его от любви к мужчине. Так бывает, особенно у молодых людей с ранимой чувствительной психикой, чьи родители часто ссорились в его детстве или расстались, недовольные друг другом до достижения ими совершеннолетия. Недостаток мужского воспитания, тяга к отцу, который с ним так мало был — вот что порождает тягу мальчика к мужчине. Это не только эротика, мадам, не только секс… Это вакуум близких отношений с отцом.

— Я ничего не понимаю, — Элен тряхнула головой, как будто хотела отогнать неприятный образ. — Вы намекаете, что Эрнест стал голубым из-за нашего развода с Эженом? Но это полная чушь! Я никогда не запрещала им общаться… ну разве только поначалу… чуть-чуть. И муженек мой, несмотря на свое блядство, и на то, что завел себе новую семью, всегда любил Эрнеста больше других детей.

В голосе ее прозвучали нотки гордости, но затем он снова стал жестким и тревожным.

— Да и я никогда не оставалась без мужчины, так что ему было с кого брать пример.Нет, мы тут ни при чем… Конечно, в моей студии на Монмартре терлось много всякого народу, но я старалась пореже иметь дело с пидорасами. Ах, всему виной этот лицей Кондорсе! Мне говорили, но я не верила. Конечно, моего мальчика совратили, ведь он похож на ангела, правда, доктор? И что же теперь делать? Мой сын — гомик! Невозможно! Невозможно! Да Эжен должен был прыгнуть до потолка, узнав о таком!

Элен впервые посмотрела на Шаффхаузена с мольбой:

— Но ведь это с ним не навсегда, доктор?.. Вы его вылечите? О, конечно, раз такое дело, ему нужно лечение, и самое серьезное!

«Вот она, ее ахиллесова пята!» — торжествующе подумал доктор, но внешне принял вид крайне озабоченный:

— Мадам, я далек от мысли обвинять вас или вашего мужа в том, что так случилось из-за вашего развода. Но это случилось, в лицее или в каком-то другом месте, не суть… Виноватых не найти, да и смысла в этом уже нет, лечению вашего сына это не поможет. Гомосексуализм — тяжелая сексуальная перверсия, он очень трудно поддается исправлению…

Он сделал паузу, немного нагнетая атмосферу и добиваясь тем самым максимальной концентрации этой истеричной дамы на себе, как на единственном источнике надежды для нее сейчас:

— Но хочу обнадежить вас, это может быть с ним не навсегда. У меня в практике бывали пациенты со сходной проблемой, и я могу не без гордости сказать, что они вернулись к традиционным представлениям об отношениях. Но, хочу предупредить сразу, что этому предшествовала длительная терапия, и что в процессе лечения родственники уважительно относились к моей квалификации и доверяли тем методам, которыми я работал с их близкими. Если вы поступите так же, я буду вам признателен.

— Делайте с ним что хотите, — на лице Элен мелькнуло отвращение, — Но он должен прекратить заниматься этой пакостью! Я не христианка, доктор, я не верю во всю эту замшелую ерунду о содомском грехе… но есть же голос природы… даже дикари знали, в какую дыру мужчина должен засовывать член! Даже животные в этом смысле разумнее людей! Ах, вы меня просто убили этим известием.

Она закрыла лицо руками.

— Ужасно, ужасно. Не знаю, стоит ли мне теперь встречаться с ним… Пожалуй, нет. Я буду смотреть на него и думать… О, право, лучше бы он… Нет, конечно, не лучше. Я хочу сказать — мне легче было бы пережить его смерть, чем подобное клеймо! «Элен Верней, художница» — кто об этом вспомнит? «Элен Верней, мать гомосексуалиста» — вот это будут помнить! Доктор Шаффхаузен, вы должны избавить его от пагубного пристрастия. Дайте ему какие-нибудь таблетки, загипнотизируйте, но пусть он вернется к женщинам! Ах, это все артистическая среда, его увлечение театром, и этот киноактер… ну, вы знаете… Право, доктор, за это следовало бы сажать в тюрьму, как в Англии! Как в России!

«Много вы понимаете в дикарях, мадам…» — внутренне усмехнулся Шаффхаузен, вспоминая то, что читал у Юнга на тему мужских инициаций у аборигенов Африки, Полинезии и северных народов Сибири. Но предпочел не вступать с нею в бесполезную полемику о вещах, которые в любом случае были выше ее разумения.

— Вы в любом случае не увидели бы сегодня вашего сына, мадам. Я вчера отправил его на неделю в Швейцарию, к моему коллеге, чтобы он там прошел ряд физиотерапевтических процедур. — не моргнув и глазом соврал доктор. Он был убежден, что вилла ее бывшего мужа — это последнее место, где мама Эрнеста будет пытаться искать своего сына. Упредив ее тревожность, он добавил — Ничего опасного, просто в моей клинике пока нет свободного помещения для организации собственного кабинета физиотерапии.