Балтийская Регата (СИ), стр. 126
Был, конечно, шум и гам, в связи с побегом трёшника. Но он был в пароходстве, не трёшник, а шум, и, пока мы не прибыли в СССР, меня он мало касался. Я не парился. Я даже одобрял поступок моего штурманца. Молодец.
Он посадил жену с чемоданом на рейде Чёрной речки в Питере, где всегда ожидали разводки мостов на выход все теплоходы, идущие с рек и внутренних каналов СССР в Балтику. Никто не заметил, как он это сделал, так как все были заняты предстоящим переходом караваном в разводку мостов Петербурга. Перед этим проверяющие всегда приходили. В начале ноября в пять вечера в Питере уже темно. Катер с берега подошёл к нашей связке теплоходов, привёз людей, а там они уже разбрелись по бортам сами. На Неве в низовьях уже становился лёд и наш корвет был одним из последних, кто уходил на зимнюю навигацию в Балтику. Теплоход был новым типа «Амур», только с новостроя, и команда ещё толком друг друга не знала. По большому счёту это погранцы не досмотрели, а не мы, и им надо было холку мылить, а не мне. Только погранцы тогда были в системе КГБ, им не намылишь.
Шли мы с грузом соли в ФРГ в Бременхафен. Они там русской солью из Ахтубы на Волге тогда, в конце восьмидесятых, дороги посыпали зимой. Чтобы не огибать Данию по проливам и Северному морю, ходили мы Кильским каналом. Вот там, на шлюзе, трёшник с женой и вышел. Спросил дорогу в полицию и сдался, как перебежчик. Через неделю они были уже в США, а я на борту теплохода. Матрос на вахте ещё и чемодан жены помог донести по трапу до причала. Я, говорит, думал, что это инспекция какая-то. Индюк тоже думал.
Это сейчас вы разъездились по миру, оттого и пандемия всех быстро прибрала, а тогда без санкции важных в своей тупой глупости ублюдков-коммунистов не моги даже думать о заграницах. Особенно если ты русский. Евреям ещё можно было свалить в Израиль, а русскому только на Колыму, оно там, это, у нас всё. Родина, понимать надо! И статья в УПК соответствующая была. Поймай мы их на трапе, не дал мне Бог запятнать себя таким зверством, получили бы молодые года по четыре концлагерей, а если бы ступили на пирс, и мы с дури их приволокли бы обратно – полная катушка до высшей меры социальной защиты умалишённого пролетариата и не меньше. Попытка и есть попытка, а пересечение границы тогда приравнивалось к «измене Родине», статья первая от пятнадцати и выше. Граница, в нашем случае, проходила по границе бортов вверенного мне судовладельцем судна. Рисковал трёшник не по-детски. А у нас, у всех остальных, дети на Родине, семьи в заложниках. Куда от них свалишь?
Пока судно крутилось в Балтике за границей я уже всё обдумал. Меня уже один раз лишали визы за вторые джинсы, что я привёз жене. Тогда всё коммунисты лимитировали. С кем спать, что кушать, будет или нет в сортире пипифакс. Один блок жвачки можно, а второй – контрабанда. Одни штаны – можно, а двое – пожалуйте бриться. Отделался тогда взяткой генералу таможни, большой взяткой. Не посадили и то хлеб, но лишили выездной визы и любимой работы, ибо не достоин гнить в морях по шесть-девять месяцев в году. Кем и как работать моряку? Шесть лет потом потерял на внутренних путях, работал там, откуда все бежали. Опять поднялся, а тут… трёшник.
Пришли в Германию – ищу работу, предлагают буксир и деньги не плохие. Но я же русский – как судно оставить? Ещё совесть была, не видел, что на негодяев работаю. Вместо трудоустройства от расстройства дел, купил машину – польский «Фиат 124» за 20 марок. Тогда немцы массово от всех коммунистических машин избавлялись. Цвет у «Фиата» был классный – красный. Готовится я стал к лишению визы. Буду «бомбить», решил. Похож автомобиль был на нашу «Ладу» - шестёрку, только «поворотники» большие. Пришли из Германии в Польшу с зерном, а там таможенник пристал – продай, да продай. Сговорились на 2000 долларов США, Бог не выдаст, а свинья не съест. Семь бед – один ответ.
Ну и мысли у меня стали уже другие. В те времена 2000 долларов, плюс ещё кое-что, давало моей семье продержаться годик, а там я их к себе заберу. Через таможенника на пана Мариуша в Гдыне и вышел, а тот перепродал меня в «Димитракис Шиппинг». Сговорились. А что? Деньги не плохие и визы не нужны – сами сделают.
Наконец груз в Калиниград. Тут-же радист с радиограммой – вам замена, спешите бриться. Понятно – разбор полётов наметили ублюдки, но тут вам не там. Замене дела сдал. По старому СССР арестовали бы на месте, всех дел-то, но уже гласность была и перестройка, переходящая в перестрелку на Кавказах. Тем же вечером пешком перешёл Польскую границу по подложной судовой роли, которую сам и напечатал на бланке с печатью Мариуша, и по своему паспорту моряка. Только и успел деньги жене передать, да контакты Мариуша в Гдыне оставить.
По стопам трёшника пошёл и предал дело пролетариата на раз. А я им никогда и не был, пролетарием, я всегда был «прослойкой», слово то какое гады выдумали! Не считать же морской практики, но и там я был матросом, а не пролетарием. Нет вру! Три месяца в школе на практике работал на стройке помощником каменщика, но когда это было-то?!
Через три дня я и ещё один поляк уже выходили из самолёта в международном аэропорту Лас Америкос в Санто Доминго, столице солнечной Доминиканы, что занимает половину острова Гаити. Заморочки моего пароходства меня уже совершенно не касались. Паспорт моряка был у меня на четыре с половиной года, а там или я приеду, или СССР сдохнет. Сдох СССР, ну а потом уже и я приехал, через годик после безвременной кончины коммунистического рая на земле. Жена ко мне на Кюрасао боялась одна лететь, так бы не приехал вообще.
Но тогда вам не сегодня. У Доминиканы с СССР не