Тайны жизни Ники Турбиной («Я не хочу расти…), стр. 32

Мои родители встретились в Кусарах. Папа, Владимир Федорович Карпов, которому тогда было 22 года, наезжал туда для создания пионерской и комсомольской организаций, а мама, Александра Дмитриевна Журавская, в то время (1925 год) была 15-летней пионеркой. В Кусарах стоял военный полк, и у нее было много кавалеров, но она влюбилась в папу, сказала бабушке: “Я выйду только за Володю”, – и поехала к нему в Саратовскую область. Там она забеременела мной, и они сразу поженились. Не помню дальнейших переездов родителей, знаю только, что я родилась 3 сентября 1928 года в селе Журихино Кинешемского района Ивановской области.

Девять классов я закончила в Тбилиси. Это были лучшие годы моей жизни. Там я полюбила книги. Училась хорошо, наверно, зубрила так же, как Никуша, и сейчас ничего не помню. Папа очень следил за моим развитием. Я интересовалась музыкой, он мне покупал на год абонемент в оперный театр имени Палиашвили. Книги и музыка были моими главными воспитателями, естественно, кроме близких.

В Ялту мы переехали в 1946-м или 1947 году. Вначале папа для мамы и меня приобрел туда путевки. Оттуда мама написала ему: “Володя, переезжаем только сюда, это райское место”. В Ялте я поступила на курсы рентгенотехников и ходила в вечернюю школу, чтобы поступать в институт. Два года проработала в городской больнице. После окончания вечерней школы решила изучать английский язык. Познакомилась с Руфью Фридриховной Бортер, женой дипломата, приехавшей из Америки. Благодаря ей я в 1952 году поступила в Симферопольский педагогический институт на заочное отделение, потому что к тому времени у меня была Майечка.

Какой-то период я сидела с Майкой дома, в ясли и садик ее не отдавала. А потом она жила с моими родными, за ней смотрели бабушка и прабабушка. Благодаря этому я могла не только учиться, но и работать. С 1958-го по 1971 год я работала в институте имени Сеченова заведующей научно-медицинской библиотекой. Директор института Борис Васильевич Багоцкий был известен тем, что вместо слова “лаборатория” говорил “лаболатория”. На одном из заседаний ученого совета, когда он в очередной раз так сказал, я написала ему записку, в которой указала, как правильно пишется и произносится это слово, и подписалась.

Багоцкий меня возненавидел, решил сгноить и начал подслушивать мои телефонные разговоры. Вскоре возникла ситуация, которая подрывала мой авторитет, и мне собирались вынести партийное взыскание. А это для меня, человека искренне верившего в партию, было смерти подобно. В конце концов мне пришлось уволиться. К тому времени я заочно закончила факультет научной информации Московского института культуры, в котором, по иронии судьбы, спустя 27 лет училась Никуша.

Я устроилась на работу в библиотеку Дома Спендиарова, в которой проработала с 1971-го по 1975 год. Спустя некоторое время перешла на работу в гостиницу “Ялта”, которая тогда гремела на всю страну. В ней останавливались на отдых только богатые люди. Попасть в нее было невероятно сложно и престижно. Сначала я работала переводчиком, а потом, с 1978 года, заведующей бюро обслуживания, где пригодился мой английский, так как среди клиентов гостиницы было немало иностранцев. Но главное – мое знакомство с Юлианом Семеновым, положившее начало вхождению Ники в большую поэзию».

Трудно себе представить, сколько сигарет, как правило дешевых и крепких, выкуривала ежедневно Карпова. Ни до, ни после я не встречал женщин, которые бы столько курили. Каждый раз, когда я сообщал ей о своем приезде и спрашивал, что привезти, она в первую очередь просила сигареты. Карпова, сколько я ее знал, материлась. В упомянутом ранее интервью Михаилу Назаренко Ника сказала: «Моя бабушка (а она интеллектуал законченный, “осколок интеллигенции”)… может ругаться матом, как извозчик, но слово “мужик” или “баба” ни за что не скажет. Ей тогда лучше не жить…»

Поскольку в этой книге я использовал воспоминания Карповой то, в них изложена вся ее дальнейшая жизнь. В каждой главе, прямо или косвенно, она присутствует.

Карпова была женщиной удивительной во многих отношениях, необыкновенно интересной как собеседница и в той же степени мужественной, ибо пережить дочь и внучку – выше человеческих сил. После ухода Майи я минимум дважды в неделю созванивался с ней, нередко наведывался в Ялту, поддерживал ее морально и материально. Наиболее интересное из рассказов Карповой я записывал и частично использовал при работе над книгой, хотя достоверность этого материала всегда проверял, ибо моя собеседница зачастую противоречила сама себе и подменяла правду фантазией, выдавая желаемое за действительное.

Ниже привожу отрывки из наших встреч и бесед в последние годы жизни Карповой. Здесь их лишь малая часть, ибо все они составили бы солидный том. Наши встречи проходили в Ялте на Красноармейской улице.

14 января 2010 года. Мы с Мариной и Карповой поехали в Массандру в ресторан «Авалон». Карпова искренне обрадовалась, что мы будем находиться рядом со столовой, в которую она с Никой часто заходила, когда работала в гостинице «Ялта». Это был вечер ее откровений, мы почти не говорили, только слушали, лишь изредка перебивая рассказчицу вопросами. А она несколько раз повторяла: «Жаль, что нет магнитофона, чтобы вы меня записали. Может, следующий раз я не буду об этом говорить. Ничего, у Сашули хорошая память, он все запишет». Рассказ Карповой в основном касался Евгения Евтушенко и поездки в Италию. Об этом речь пойдет далее. Конечно же, мы говорили и о Никуше.

«Ника была необыкновенно добра, могла все с себя снять и тут же отдать подружке. Но она была и жестокая – могла толкнуть и ударить, когда выпьет”. – “А вы ее хоть раз видели выпившей?” – “Видела, ей немного нужно было – примерно такую рюмочку”, – Карпова показала на средних размеров рюмку, стоявшую на столе. «А когда Ника, будучи взрослой, приезжала в Ялту, она дома тоже пила?» – «Дома – никогда. Обычно приходила домой уже пьяная и тихо ложилась спать. Проспится – и все, как не бывало. Однажды пришлось отвезти Никушку в Симферополь в дурдом, где ее осмотрел врач. Я его просила положить ее хоть на неделю, поколоть, подавать какие-то лекарства. Когда я приехала за ней через десять дней, доктор мне сказал: “Не Нику нужно класть в дурдом, а тех, кто ее сюда послали. Ей не место не только в этом дурдоме, но и на этой планете. Ника – это явление”. Он первый так сказал – не талант, не гений, а явление». – «Она, наверное, была обидчивой». – «Очень обидчивой, особенно когда на нее и ее стихи перестали обращать внимание. Ее постоянно объ…бывали, лучше не скажешь, слово “обманывали” здесь не подходит». В разговор вмешалась Марина: «Вы считаете Нику гениальной?» – «Да, она гениальна», – сразу и уверенно ответила Карпова.

25 января 2010 года. Карпова, услышав мой голос в трубке, не дала поздороваться и выпалила: «Сашуля, как хорошо, что ты позвонил. Я читаю твою книгу [95] и не понимаю, как можно вроде бы из ничего сделать такое. У тебя прекрасная проза. До слез меня тронул рассказ о собаке. Тебе надо писать романы. Я тебя просто благословляю на прозу. Ощущаю себя, как твой пес. Ты его очеловечил, а я себя особачиваю».

7 марта 2010 года. Весь день с Карповой работали над Никушиной книгой. Карпова передала мне три тетради с оригиналами Никиных стихов, а также несколько ее дневниковых записок. Снова заговорила о моей книге: «Ты можешь взять гайку и сделать из нее роман. У тебя талантливейшая проза. Ты пишешь прекрасно, четко, доходчиво, поэтически, вдохновенно, естественно. Не дошло до тебя время, но дойдет. Ты должен всё писать, чуть вздрогнет сердечко или душа – пиши. Спасибо Господу, что он тебя послал нам – ну, как иначе назовешь то, что ты безвозмездно делаешь для нас и Никуши?!»

16 декабря 2010 года. Мы вспомнили, что завтра день рождения Ники, ей было бы 36 лет. Карпова сказала: «Ей исполнится и 100, и 1000 лет».

24 мая 2011 года. «Если будешь когда-нибудь писать о Никуше, – попросила Карпова, – обязательно напиши, что в ее родной средней школе № 12 ни один человек за все время не взял почитать ее книгу “Чтобы не забыть”».