Круги на воде (СИ), стр. 67
Совсем не так правил Дарайавауш. Не ограниченный ничем, кроме власти Ахура Мазды над его телесной оболочкой, он, тем не менее, при принятии решения готов был выслушать мнение каждого придворного. Многим это льстило.
Во время высших советов Набарзан часто ловил себя на мысли, что никак не может определить, что же на уме у повелителя в этот раз. Дарайавауш, внимательно выслушав советы, зачастую поступал им наперекор. Зачем же ему в таком случае требовались советчики, если решения он принимал заранее, подобно своим, не ведавшим сомнений предкам? Набарзан предполагал, что царь царей не столько слушает советы, сколько пытается вникнуть в интонации придворных. Определяет, какова их собственная уверенность в произносимых речах.
На малом совете повелитель не объявил решения, значит, оно будет оглашено здесь и сейчас. Покинув покои государя, хшатрапавы продолжили спор. Разумеется, никто никого не смог переубедить, ибо все преследовали личные интересы. На высшем совете победит тот, кто за ночь сможет найти ещё более убедительные слова и превзойдёт в красноречии соперников. Однако там советников будет не семеро, а несколько десятков. Конечно, высказываться будут не все, а лишь те, кому предоставит слово царь царей. Список этот утверждён заранее. Большая часть приглашённых на совет в него не попала, им просто подтвердят их достоинство самим фактом приглашения. И все же совет вполне способен затянуться на весь день, если повелителю достанет терпения.
Ожидание выхода государя затягивалось. Набарзан снова посмотрел на Артавазды. Старик молодится, стоит прямо. Нет, его болезнь – ложь. Усыпил бдительность хазарапатиши. В списке тех, кому позволят говорить, его нет. Другого шанса у него не будет, значит, он попытается обратиться к государю прямо сейчас, нарушив протокол. Рискует дед. Что он скажет? Царь царей напряжён, раздражён наглостью яванов, срывающих его стройный план войны. Он может рассердиться на дерзкого. Хорошо бы так и случилось.
Из заднего помещения шатра появился евнух, распорядитель двора, и, ударив церемониальным посохом о застеленный дорогими коврами деревянный помост:
– Склонитесь перед великим хшаятийей хшаятийянамом, арием из ариев, милостью Ахура Мазды властителем Парсы, Вавилонии, Бактрии…
Подданные согнулись пополам, приложив одну ладонь к лицу, словно принимали в неё руку повелителя для поцелуя. Не шелохнулись лишь телохранители.
– …Лидии, Карии, Фригии…
– Поднимись, Набарзан, – раздался мягкий голос, прервавший напыщенную речь евнуха, – поднимитесь все.
«Властитель Лидии, Карии…»
Аристомед отвернул в сторону лицо, пряча кривую усмешку, но она не укрылась от внимания евнуха, и тот возмущённо поджал губы.
Внимание прочих придворных было целиком и полностью приковано к персоне царя царей.
Этот сорокавосьмилетний муж, взошедший на престол благодаря интригам коварного Багавахью, поистине восхищал подданных своими добродетелями. Мягкий и милостивый, обходительностью он резко отличался от жестокого Вауки. Умеренный в пище, не злоупотребляющий вином, он сохранил свежесть лица и молодость тела.
Устав от бесчисленных злодеяний Вауки, жестоко топившего в крови одно восстание за другим по всей державе, казнившего множество «благородных» из подозрений в неверности, и во всём слушавшего Багавахью, свою злобную цепную собаку, или, скорее, змею, подданные боготворили Дарайавауша. Предпочитали не замечать его недостатков: недоверчивости ко всем и прежде всего, к самому себе.
«Великий бывает вспыльчив и в гневе способен обречь смерти того, кто рассердит его? Да ну, это ж как его надо рассердить… А вспомните-ка Вауку».
Все познаётся в сравнении. Держава персов давно не знала такого правителя, как Дарайавауш.
Царь царей поистине величественен. Среди своих полководцев он не самый высокий, но все они рядом с ним кажутся малорослыми, даже если он сойдёт с тронного возвышения.
Дарайавауш опустился в резное кресло. Четверо «носящих айву» в полном воинском облачении, одетые в рубахи сотни «Пурпурных», с невозмутимыми лицами, наполовину скрытыми полами башлыков, замерли за спиной повелителя.
Придворные спрятали свои ладони в широких рукавах. Дарайавауш пригладил окрашенную охрой длинную кудрявую бороду и коротко кивнул Набарзану.
Хазарапатиша в короткой речи объявил суть обсуждаемого. Далее, согласно протоколу, евнух принялся вызывать для произнесения речей тех, кому это было позволено. Придворные выходили вперёд, останавливаясь в десяти шагах от государя, и повторно совершали проскинезу[71], оставаясь в согнутом состоянии, пока царь царей не позволял им выпрямиться и говорить.
Несли по большей части величественную чушь. Набарзан едва заметно кривился от безудержного славословия. Общий смысл сводился к тому, что великому царю лучше дать сражение в Каппадокии, но ничто не помешает ему с той же лёгкостью победить и в Киликии. Поскольку дерзких яванов следует покарать, как можно быстрее, то лучше всего вести войско в Киликию. Или в Каппадокию. Короче, как будет угодно великому царю. Советчики…
Иногда из потока цветистых восхвалений вообще нельзя было извлечь ничего осмысленного. Большинство присутствующих эллинов не могли по достоинству оценить конницу персов и не видели её преимуществ в сражении на равнине. Многие мыслили привычными образами своей воюющей в пешем строю родины и твердили одно: на равнине враг возьмёт своё фалангой. Набарзан отметил, что слушая их, царь царей еле заметно кивает. Соглашался, эллинофил, чему в немалой степени способствовало то, что яваны не растекались мыслью по дереву и высказывались в более доходчивых выражениях, чем персы.
За удар в Каппадокии высказались немногие македоняне, бежавшие от Александра. Они-то, как раз, бывшие совсем недавно гетайрами, знали цену тяжёлой кавалерии. Царь царей оперся на подлокотник – верный признак, что государь колеблется, однако Равамитра, получив слово, с большим пылом принялся убеждать Дарайавауша идти в Киликию. Его речь была щедро пересыпана доводами в пользу такого решения, по большей части надуманными, но та страсть, с которой он их излагал не оставляла времени как следует задуматься. Начальник конницы убеждал государя в том, что не следует на эту конницу полагаться. Он в красках расписывал силу македонской фаланги, о которую, по его словам, бактрийцы при Гранике разбились, как о скалу.
«Только твои наёмники и кардаки, великий государь, смогут противостоять яванам».
Услышав откровенную ложь про Граник и бактрийцев, Бесс побагровел, но, вспылив, растерял все красноречие и ограничился бессвязным ворчанием.
Набарзан следил за Артаваздой и отмечал, что старик явно нервничает. Наконец, после того, как высказался и отступил на своё место Оксафр, Артавазда, рванувшись из второго ряда придворных, бросился к царю царей, повалился на колени и впечатал лоб в дорогой ковёр.
– Смилуйся, великий государь!
Набарзан ждал этого, посему раньше телохранителей (в сущности, он ведь и сам телохранитель) подлетел к дерзкому и приставил к его шее обнажённый акинак.
По рядам придворных пробежал ропот. Царь царей нахмурился, однако жестом приказал хазарапатише убрать оружие и отпустить старика.
– Что случилось, почтенный Артавазда? Почему ты ведёшь себя столь недостойно?
– Прости, великий государь! Я решился на подобную дерзость от отчаяния. Уже несколько месяцев я лишён радости видеть моего повелителя и говорить с ним! Зная, как ты был добр ко мне в прошлом, великий государь, я теряюсь в догадках о причинах твоей немилости.
– Встань, Артавазда.
Старик не шелохнулся.
– Поднимись! – повысил голос царь царей.
Артавазда встал, однако всё равно не поднимал глаз на царя царей, согнувшись в поклоне.
– Твой повелитель был занят приготовлением к войне, – холодно сказал Дарайавауш, – и потому ему не достало времени уделить тебе внимание. О чём же ты просишь в столь неподобающей форме?
– Государь, некоторое время назад мне стало известно об измене. Я был лишён возможности увидеться с тобой и коварный план врага претворился в жизнь. Желающий зла тебе, о великий, рассказал Антигону о том, что ты повелел моему зятю Мемнону оставить Ионию. Именно поэтому Одноглазый устроил нападение на Тарс. Он понял, что со спины ему больше ничто не угрожает!