Круги на воде (СИ), стр. 68

– Почему ты не сообщил об этом хазарапатише? – грозно спросил царь царей.

– Ещё в Вавилоне я ежедневно являлся к нему, добиваясь приёма, но хазарапатиша не удостоил меня этой честью. Всякий раз писцы отмечали мой визит, но и только.

Дарайавауш посмотрел на Набарзана.

– Это ложь, – помотал головой тот.

– Мои слова легко проверить, – сказал Артавазда, – если почтенный Набарзан развернёт свитки с перечнем посетителей.

Лицо Набарзана стало ещё темнее.

«Так ты, значит, ко мне на приём рвался, а не к хшаятийе?! А я тобой пренебрёг? Змея! Интересно, чью же измену ты раскрыл?»

Царь царей некоторое время молчал, потом объявил:

– Я разберусь с этим делом позже. Сейчас не время и не место. Яваны уже захватили Тарс, твои слова, почтенный Артавазда, прозвучали слишком поздно.

– Позволь сказать ещё слово, великий государь, – ещё ниже согнулся старик.

– Говори.

– Я получил голубиной почтой письмо от моего сына. Фарнабаз пишет, что Мемнон присмерти и в любом случае не может выполнить твой приказ, великий государь. Однако мой сын увидел способ, как можно извлечь выгоду из гнусного предательства.

– Какой способ? – удивился царь царей.

– У яванов не так уж много сил. Для нападения на Тарс они посадили на корабли всех своих воинов в Милете и Эфесе. Всех воинов, – повторил старик, – теперь эти города беззащитны. Фарнабаз мог бы взять их с теми силами, какие у него есть, но он не имеет на то полномочий. Старший пока Мемнон, а он лежит в постели и может испустить дух в любой момент. Фарнабаз знает, что приближается Тимонд, сын Ментора, которому поручено принять командование. Мой сын пишет, что Ватафрадата намерен подчиниться Тимонду и не желает штурмовать Милет.

– Ты просишь отозвать Тимонда?

– И передать Фарнабазу титул карана, – бросил Набарзан.

Дарайавауш посмотрел на него, потом снова на Артавазды.

– Выступление Фарнабаза будет полезным, – сказал Сиявака.

– Что там навоюет Фарнабаз со своей горсткой наёмников? – подал голос Бесс, державший нос по ветру и почуявший, что титул карана уплывает из его рук, – достоин ли он, мальчишка, такой должности.

– Не лучше ли её отдать Ватафрадате? – добавил Равамитра, в кои-то веки согласный с Бессом.

– Ватафрадата потерял огромный флот, – прогудел Оксафр, – он достоин суда, а не должности карана.

Глаза хшаятийи метались, мысли путались, и он судорожно сгонял их в кучу, как стадо испуганных баранов.

– Великий государь, – сказал Набарзан, – прошу простить, тебя грубо прервали и ты не огласил своего решения.

Все голоса стихли. Хшаятийя молчал. Вдруг, в пронзительной тишине прозвучал голос Аристомеда, так и не усвоившего всех тонкостей придворного этикета:

– А ведь Тимонду с наёмниками гораздо проще добраться до Киликии, чем до Анкиры. К чему распылять силы?

Артавазда сжал зубы. Оксафр и Бесс досадливо крякнули: так и эдак выходило не по их желаниям. Сиявака довольно цокнул языком. Набарзан злорадно усмехнулся.

Царь царей снова обвёл всех присутствующих и встал. Подданные поклонились.

– Я принял решение, – возвестил Дарайавауш, арий из ариев.

13. Три льва и обезьяна

Амфиполь

Интересно, Зевс способен заметить муравья?

Неисчислимые армии существ, каждый из которых меньше мизинца и легче былинки, день за днём, тысячи лет, деловито снуют взад-вперёд, рождаются, проживают краткую, как мгновение, жизнь и умирают, созидая невероятных размеров города. Для них невероятных.

Всякий, кто слышал про Ахилла, величайшего героя, знает: однажды Зевс действительно обратил внимание на этих трудолюбивых строителей. Он очень удивился, до чего же они похожи на тех, других ничтожных смертных, следить за которыми – его любимое развлечение. Вероятно, это открытие изрядно позабавило Громовержца, да так, что он, решив утешить своего смертного сына Эака, соплеменники которого все до одного умерли во время чёрного мора, смилостивился над ним и превратил муравьев в людей. Так появилось племя мирмидонян, прославленных вместе со своим вождём Ахиллом, внуком Эака, под стенами Трои.

Несложно понять прихоть Тучегонителя – наблюдение за муравьями наскучило ему очень быстро: ну копошатся себе, ну строят. Иногда кто-нибудь большой их ест, а они в ужасе разбегаются. Весело, но как-то не очень долго, а потом становится скучно.

А вот за другими «муравьями», покрупнее, смотреть куда как интереснее. Да, они тоже однообразно копошились в своей грязи, чего-то строили, причём соотношением размеров, по большей части, даже близко не дотягивающее до эпических сооружений тех, мелких. Но временами и они оказывались способными на подобные масштабы. Вот только цели у них при этом были совсем другие.

Иногда, по прихоти своих вождей, они возводили что-нибудь громадно-бесполезное (будучи убежденными в обратном), но Громовержца, его братьев, сестёр и детей, это не слишком занимало.

Гораздо интереснее следить за «муравьями», когда какой-то части из них приходила в голову идея ограбить и убить некоторое количество себе подобных. Довольно часто им это удавалось без труда, но иногда жертвы отчаянно сопротивлялись, затворяясь в крепостях, вот тогда и начиналось самое интересное.

Обе противные стороны состязались в изобретениях множества хитроумных способов добраться до врага или напротив – не пустить его внутрь безопасного кольца стен. Именно тогда, в борьбе, возводимые сооружения обретали смысл, а хаотичная суета становилась понятной Олимпийцам.

Иногда перипетии противостояния становились столь захватывающими, что бессмертная семейка азартно вмешивалась в него, поддерживая оба лагеря.

Зевесов перун, посейдонов трезубец, отставлялись в сторону: Олимпийцам интереснее играть, незримо направляя оружие смертных. А те, поминая в героических песнях богов, давно уже не надеялись на них, полагаясь лишь на собственные силы и деятельный ум.

Канули в Лету дни Троянской войны, когда рать ахейцев десять лет осаждала город, не предприняв ни единого штурма. Времена героев, бьющихся один на один, безвозвратно ушли. Нынешние «муравьи» Громовержца уже не способны, подобно Диомеду, противостоять богам. Измельчали телесно, но зато окрепли умом. Теперь никому из них не придёт в голову, десять лет сидеть бездеятельно под вражескими стенами.

Ещё полтораста лет назад эллины не имели не малейшего понятия об осадном искусстве. Если враг запирался в городе, нападающие старались разорить его землю: вырубали рощи, уничтожали посевы, выманивая защитников в поле. Никто никогда не штурмовал стены. Первыми до такого способа ведения войны «додумались» те эллины, что жили на Сицилии и тесно общались с карфагенянами, хорошо знакомыми с древним военным искусством великих азиатских держав.

Мир стремительно менялся и, дабы удержаться в нём, эллинам пришлось быстро перенимать знания презираемых ими варварских народов. Эллины всегда отличались живостью ума, учились быстро и скоро уже не знали себе равных в изобретении осадных приёмов и хитростей.

Первыми, как ни странно, «правильную» осаду устроили спартанцы во время Пелопоннесской войны. В течение двух лет их войско пыталось взять дружественные афинянам Платеи. Противники стоили друг друга, и на каждую придумку спартанцев осаждённые немедленно отвечали своей. Спартанские илоты перекопали необъятные горы земли, насыпая холм вровень со стенами города, а платейцы столь же неутомимо эти самые стены наращивали, попутно, хитроумными подкопами, обрушая насыпь врага. Истинно – как муравьи трудились.

С тех самых пор войны эллинов уже не обходились без штурмов и осад.

В дни, когда регент Антипатр готовился отправиться в свой последний поход к Фермопилам, значительная часть войска Коринфского союза, возглавляемая афинянином Леосфеном, ещё находилась в Азии, изыскивая способ возвратиться на родину. Силы союзников заставляли регента беспокоиться о безопасности македонских городов в южной Фракии, поэтому он послал своего сына Кассандра с десятитысячным войском в Амфиполь. Кассандр молод, ему всего двадцать один год, но, собственно, выбирать регенту было не из кого – слишком много опытных полководцев Филиппа или погибли, или остались искать удачу в Азии. Те же, что сохранил верность Антипатру или присягнул ему после бесславной битвы с Парменионом, требовались регенту для противостояния с Афинами.