Круги на воде (СИ), стр. 65

Все же что-то не давало Набарзану расслабиться, необъяснимое чувство, нажитое годами службы главой шептунов. Подошёл день большого совета, на котором царь царей объявил давно уже утверждённые планы перед многочисленными придворными. Артавазда присутствовал на приёме, ибо Дарайавауш, в кои-то веки решивший пробежать глазами список приглашённых подданных, не обнаружил имени старика и попенял за это хазарапатише. Гнев царя царей остыл, он пребывал в добром настроении от уверенности в том, что кампания против яванов спланирована хорошо. Набарзану ничего не оставалось, как подчиниться.

Предчувствуя недоброе, он напомнил Багавиру приказ не спускать глаз с сирийца, однако в тот же день каппадокиец с серым от страха лицом доложил хазарапатише, что Фратапарна скрылся от слежки. Набарзан скрипнул зубами и проклял сам себя за то, что не отдал приказ усилить стражу во всех воротах Вавилона. Впрочем, это ни к чему бы не привело: «Врата Бога» открыты на все стороны света, слишком много в них входов и выходов, а люди, простые служилые люди, всегда были слабым местом в интригах и расчетах хазарапатиши.

– Он встречался с Артаваздой? – грозно спросил начальник над шептунами.

– Н-нет, – пролепетал Багавир, обычно невозмутимый, но теперь сам на себя не похожий.

– С кем-то из домашних слуг старика?

– Нет, нет, он даже близко не подходил к его дому. И слуги не искали встреч. Хотя… – Багавир почесал затылок, – Вашти, служанка Барсины, беседовала с каким-то конюхом, служащим в доме Эгиби.

– Болван! – рявкнул Набарзан, – найти этого конюха, душу из него вытрясти! Что передал сирийцу, как и куда тот убрался из города?

– Слушаюсь!

Однако в доме Эгиби Багавиру заявили, что людей своих хватать не позволят, даже если речь идёт о конюхе. А если начальник Багавира будет настаивать, им, уважаемым купцам, придётся пожаловаться Мазею. Кандидат в зятья царя царей и правитель Вавилонии был самым уважаемым клиентом торгового дома с многовековой историей.

Хазарапатиша утёрся. Он в этом доме связей не имел, и это не в первый раз выводило его из себя. Семья Набарзана уже сто лет состояла в тесных отношениях с когда-то могущественным, но ныне постепенно увядающим торговым домом Мурашу. Сказать по правде, Мурашу так и не смогли достичь вершин, занятых их конкурентами. Им не удалось вступить в партнёрские отношения с заморскими торговыми домами. А Эгиби даже в Афинах знают.

Способов воздействия на купцов Эгиби не существовало. По крайней мере, хазарапатише не удалось придумать ни одного. Получив от царей право откупа податей, сосредоточив в своих руках денежные потоки всей державы, богатства хшатрапавов и чиновников помельче, купцы-ростовщики никого и ничего не боялись. Даже если найти способ обойти Мазея, среди глав семи привилегированных родов, которым не требуется стоять в очереди к хазарапатише, чтобы попасть к государю, найдется кто-то ещё, кого великий царь выслушает с неменьшим вниманием. А если хазарапатиша превысит свои полномочия и обидит почтенных купцов, совершив насилие, хотя бы даже над их рабами… Не сносить ему, пожалуй, головы. Властители монет бдительно оберегали свои секреты, а кроткий Дарайавауш на один день вполне был способен вернуть времена жестокого Вауки…

Можно, конечно, потрясти эту девку, Вашти, но её госпожа Барсина дружна со Статирой, дочерью государя. Пожалуй, без огласки и скандала не получится, а шума Набарзан не любил.

Итак, Фратапарна сбежал. Набарзан не сомневался, что он сейчас скачет к Одноглазому. Люди, отправленные по самым главным дорогам в погоню, вернулись ни с чем.

Что знает сириец? В лучшем случае то, что знают все: выступление войска намечено на шестнадцатый день месяца Тир, именуемый ещё днём Михра^[70]. В худшем… Что Набарзан знал наверняка, так это то, что Фратапарна в своём деле из первых. Переиграл, собака. Давно надо было его удавить, да все пытался выжать из мерзавца какую-никакую выгоду. Эх…

С этого дня Набарзан ждал от яванов какой-нибудь подлости. Вот и дождался.

Гонец из Киликии догнал войско возле селения Гавгамелы и хазарапатиша, как обычно, первым узнал о дерзком нападении Птолемея на Тарс. Аршама, не ожидавший налета, был разбит и отступил с остатками войска на восток, к городу Малл.

Царь царей созвал малый совет из одних военачальников. Едва им объявили о случившемся, как Равамитра, брызгая слюной, забыв об этикете, который, впрочем, не особенно соблюдался в узком кругу, вскричал:

– Не может быть! Как Одноглазый смог просочиться через Киликийские ворота? Или этот бездельник Аршама проспал его?

В тайне Равамитра ликовал: чем глубже в дерьмо нырнёт Аршама, тем больше у него, Равамитры, шансов занять его место. Начальник конницы ещё в Вавилоне заручился поддержкой Мазея, который совсем недавно сам правил Киликией.

– Аршама бдителен, – возразил Оксафр, – охрана прохода – его прямая обязанность. Как он мог проспать? Ведь сам же и предлагал в донесениях накрепко запереть Врата, дабы не пустить Одноглазого в Киликию. Действительно, уму непостижимо, как яваны туда проникли.

– В том-то и дело, что на Тарс напал не Одноглазый, – сказал Набарзан.

– А кто? – спросил Бесс, резко выделявшийся на фоне присутствующих своей густой рыжей бородой. В отличие от бороды царя царей, выкрашенной охрой, достояние бактрийца было природным.

– Одноглазый сидит в Анкире, это известно совершенно точно. Яваны пришли с моря. Высадились тайно и стремительным броском овладели городом.

– Тайно?! Как можно тайно провести корабли вдоль побережья, которое постоянно сторожит наш флот? Где был Аристомен?

Присутствовавший на совете фессалиец Аристомед, командир кардаков, вздрогнул, но речь шла не о нём, а о человеке со схожим именем, навархе-наёмнике, державшем флот в Саламине Кипрском.

– У Аристомена не так уж много кораблей, – ответил Набарзан, – к тому же никто не ожидал, что яваны решатся подставить спину Мемнону.

Хазарапатиша замолчал. Остальные военачальники тоже перестали шуметь и посмотрели на повелителя.

Войска собирались к лагерю у Арбел почти месяц. Царь царей ждал прибытия Мемнона, но Аристомед, жаждавший высоких чинов и опасавшийся, что родосец, появившись при дворе, вернёт расположение Дарайавауша и задвинет его, Аристомеда, в тень, смог убедить царя царей в том, что Мемнон не нужен. Действительно, сил у него – кот наплакал, но те, что есть, удачно отвлекают часть войск Одноглазого. Пусть себе на западе торчат. Врага лучше всего бить по частям, а у великого царя и так храбрых воинов хватает. Вон, бактрийцы, как раз, подошли.

Дарайавауш отличался большой осторожностью и нерешительностью, однако ему наскучило сидеть на месте, настроение его постоянно менялось, и, в конце концов, он отдал приказ к выступлению войска без родосца и его людей. Посланник Тимонд ещё даже до Родоса не добрался, не говоря уж о Митилене.

В день выступления с запада прилетел голубь, принёсший на лапке весть о внезапной болезни Мемнона. Новость сообщал Фарнабаз, который опасался, что дядя умрёт и просил инструкций, надеясь, что великий царь титул карана передаст ему, а не Ватафрадате.

У Дарайавауша заболела голова. Он слег пластом в своей роскошной четырёхколёсной крытой повозке и не желал думать о войне. Однако пришлось.

– Достойна похвалы, Набарзан, твоя защита провинившихся, – сказал хшаятийя, – я знаю, что ты соблюдаешь справедливость всегда и во всём, как и надлежит истинному сыну Парсы, высшая добродетель которого – правдивость.

Царь царей поморщился: столь длинная речь привела к новой вспышке боли в висках. Превозмогая её, он продолжил:

– Тем не менее, трусость Аршамы не может быть прощена…

Равамитра заулыбался.

– Страх помутил его рассудок и он забыл о своём долге. Теперь ничто не мешает Одноглазому пройти в Киликию. Несомненно, именно так он и поступит, любой разумный полководец на его месте ушёл бы с равнины в горы.