Круги на воде (СИ), стр. 64

Атизий надеялся, что ему вернут владения. Набарзан лишь посмеивался про себя: хшатру давно обещали другому. Особенно хазарапатишу забавляло то, что даже Киликию, которая вполне себе пребывала в составе державы и яваны до неё не добрались, придворные «поделили», прямо вместе с её нынешним правителем, Аршамой. Претендовал на Киликию Равамитра.

Бесса, хшатрапавы Бактрии, на войну звать вовсе не собирались. Его владения располагались в самом дальнем углу державы, а войска набиралось довольно много и без бактрийцев. Однако тот, несмотря на огромные расстояния, зорко следил за происходящим на западе, состоя в переписке с Оксафром, и сразу засобирался в поход. Дарайавауш удивился, но Бесс объяснил ему своё рвение тем, что двое Ахеменидов пали при Гранике, а он, Бесс – Ахеменид. Негоже ему оставаться в стороне, когда сам хшаятийя будет рисковать жизнью. К тому же хшатрапава напомнил государю об исключительных боевых качествах бактрийцев. С этим никто не спорил, другой такой панцирной конницы в войске царя царей не было. Ко всему прочему, письмо Бесс составил в столь пафосно-трогательных оборотах, что Дарайавауш прослезился.

Истинная причина, побудившая Бесса сорваться с насиженного места, конечно, была иной. Знали её высокородные согды, Спитамана и Ухшатра. А ещё знал Набарзан, ибо то, что известно троим – не тайна вообще. Ахеменид Бесс с некоторых пор стал задумываться, что Бактрия расположена слишком далеко от сердца державы. С одной стороны это позволяло ему пользоваться независимостью, недоступной для большинства других хшатрапавов, но с другой… Узнав о захвате Малой Азии яванами, Бесс, ни минуты не сомневаясь, что она будет возвращена под руку царя царей, положил глаз на Лидию. Эта богатейшая хшатра приносила ежегодно доход в размере пятисот талантов. А Бактрия только триста шестьдесят, да и то в самые урожайные годы. Если же ещё удастся заполучить Ионию… Собственно, почему нет? Мятежный брат царя Артахшассы, Куруш^[69], некогда владел сразу всей Малой Азией, а Бесс тоже родственник государю. Кто, как не он, достоин? Правда, есть ещё Оксафр, но ведь впереди война, на войне всякое может случиться… Вот и торопился бактрийский отряд к дележу пирога.

Царь царей, напротив, не спешил. Готовясь к войне, он, будучи нерешительным по складу характера, старался предусмотреть кучу мелочей с великим тщанием. Дарайавауш не поехал в зимнюю резиденцию в Экбатанах. Чем теплее становились дни, тем меньше времени он проводил в охотах и увеселительных прогулках, посвящая большую его часть военным совещаниям и упражнениям в стрельбе из лука.

Будучи сложением скорее хрупок, нежели могуч, царь царей, тем не менее, имел заслуженную славу доблестного воина. Более двадцати лет назад, тогда ещё не Дарайавауш, а Арташту, он победил в единоборстве знаменитого поединщика племени кадусиев, придумавших воевать с его царственным родственником, Артахшассой Ваукой. С тех пор он больше не участвовал в сражениях, но не оставлял регулярных воинских занятий, следуя правилу, установленному для знатных юношей и зрелых мужей самым первым государем персов из тех, кто носил имя «Добронравный»:

«Как всадник, я хороший всадник. Как лучник, я хороший лучник, и пеший и верхом».

Многим была известна любовь Дарайавауша ко всему эллинскому. Он даже стал носить на поясе прямой меч-ксифос, отказавшись от акинака. Придворные шептались по углам, а маги и вовсе открыто объявили, что это дурное предзнаменование, сулящее гибель державе персов. Дарайавауш, если и знал об этих разговорах – не обращал на них внимания. Он окружил себя эллинами, бежавшими от Филиппа и Александра, и все чаще прислушивался к их словам.

Царь царей прекрасно говорил на ионийском диалекте, много читал, изучая сочинения эллинских историков, особенно Ксенофонта, который более других был осведомлён о военном устройстве державы персов, изучив его изнутри во время знаменитого «похода десяти тысяч». Хшаятийя стал горячим поклонником западного военного искусства и считал своих наёмников более боеспособной силой, чем даже отборных арштибара. Будь такая возможность, он бы всю армию сформировал из эллинов, которым достало бы беспринципности, чтобы с лёгким сердцем воевать против своих же соплеменников. Однако хитрые эллины ещё со времён Междоусобицы, когда в борьбе за трон Парсы схватились братья Куруш и Аршак, задрали свою цену до небес. И совершенно справедливо – те десять тысяч наёмников, которых Ксенофонт вывел из сердца Азии после неудачной для них битвы при Кунаксе, всем в Парсе доказали, что запрашиваемых денег они стоят. Наёмники очень дорого обходились далеко не бездонной казне.

Выход нашел ещё Артахшасса Ваука, а Дарайавауш активно развивал его идею: цари занялись созданием войска из персов, вооружённых эллинским оружием и обученных сражаться фалангой. Во главе этих отрядов, получивших название «кардаков», стояли эллины, которые втихаря над ними посмеивались: вид у оштаненных варваров в льняных панцирях, вооружённых гоплитскими копьями и щитами, был донельзя странным.

Дарайавауш возлагал на кардаков большие надежды, но вынужденно признавал, что их численность и боеспособность пока оставляют желать лучшего, поэтому немало времени проводил в бесконечных инспекциях. С Аристомедом-фессалийцем, командиром кардаков, царь царей совещался чаще, чем с военачальниками из числа персов.

Это приводило к обидам. Персы ревниво смотрели в сторону Аристомеда, предполагая в нём очередного Мемнона. Особенно возмущался (конечно, не в лицо царю царей) Равамитра. Набарзан был убежден, что Равамитра ненавидел Мемнона в первую очередь за то, что тот оказался прав в своей оценке сил Александра. Особенно битый полководец бесился от осознания того, что нахлёстывая коня, с сердцем, стучащим в пятках, он удирал от мёртвого врага.

Набарзан ненависть Равамитры разделял. Ему не нравились эллины, не нравился Мемнон, он не доверял ни ему, и никому другому из числа его родственников, даже если они приходились ему, хазарапатише, единоплеменниками, как Артавазда. Неудачи Мемнона облегчили задачу хазарапатиши, который изо всех сил помогал Дарайаваушу утвердиться в мысли, что назначение родосца караном с обширными полномочиями было ошибкой.

Его усилиями царь царей, наконец, принял решение отозвать родосца из Эгеиды. Племянник Мемнона, Тимонд, отправился под стены осаждённой Митилены с приказом к дяде сесть вместе со всем войском (вернее, его остатками) на корабли и отплыть в Атар, который эллины называли Тройным городом, Триполем, а далее идти по суше к Арбелам. Царю царей для войны требовалось как можно больше эллинских наёмников, и он не желал их распылять по очагам военных действий, собираясь объединить в ударный кулак.

Набарзана беспокоил Артавазда, но удача оказалась на стороне хазарапатиши: царь царей не желал того видеть. Зная за собой излишнюю для владыки половины мира мягкость и склонность к прощению, Дарайавауш сам избегал встречи, во время которой, поддавшись жалости, непременно помиловал бы друга своего отца. Царь царей старательно изображал гнев, хотя уже начинал тяготиться им.

Впрочем, избегать Артавазды было не так уж и сложно: занятый военными приготовлениями, Дарайавауш почти не вспоминал про него, а тот всякий раз упирался в непреодолимую стену, которую возводил перед ним хазарапатиша. В результате Артавазда остался в стороне от подготовки войска и не имел никаких сведений о планах владыки.

Это играло на руку Набарзану, который подозревал старика в двурушничестве, прекрасно помня, как тот интриговал против Вауки, выходя вместе со своими родичами сухим из воды. Хазарапатиша давно уже выявил всех подсылов, работавших на Артавазды. Часть удавил, остальных перевербовал. Конечно, доверял он им с большой оглядкой. За ними всегда нужен глаз да глаз, особенно за Фратапарной.

Сириец появился у Набарзана вечером того же дня, когда о его появлении доложил Багавир. Сведения Фратапарны о делах в Ионии не отличались новизной и не представляли большого интереса. Хазарапатиша и так уже знал о том, то Антигон собирает войско в Сардах, готовясь к выступлению на восток. Тем не менее, лазутчик получил оговорённую плату и спокойно отправился в гостиный двор дома Эгиби. Багавир организовал за ним слежку и периодически докладывал, что сириец ведёт себя спокойно, без суеты. К Артавазде он больше не заходил, занимался своими самоцветами.