Круги на воде (СИ), стр. 63

Канцелярия соединялась с помещением, размерами сопоставимым с покоями государя и служащим для той же самой цели, что и знаменитая ападана Парсы, построенная Дарайаваушем Великим и его сыном Хшаяршаном. Ападана, парадный зал, предназначенный для приёмов, мог, по уверениям придворных, вместить десять тысяч человек. Конечно, походный шатёр на такое не способен, но и он невероятно огромен. Его поддерживала дюжина украшенных резьбой деревянных столбов. Ощущение сходства с ападаной не покидало всякого, входящего сюда, если, конечно, он бывал и во дворце древнейшей столицы державы. Там хранилась значительная часть казны, но цари редко приезжали туда, хотя на украшение города тратили сил не меньше, чем на другие свои столицы – Экбатаны, Сузы и Вавилон. Взгляд любого из «благородных», вхожих к царю царей, сразу отмечал, что золотая вышивка пурпурных стен шатра в точности повторяла барельеф ападаны, на котором изображена процессии тридцати трёх покорённых народов, несущих дань повелителю половины мира.

Высший совет царя царей в походных условиях, конечно, не предполагал приёма столь огромного числа посетителей, какое присутствовало на торжественных церемониях во дворцах, но, тем не менее, сейчас в шатре яблоку было негде упасть.

Хазарапатиша Набарзан, одетый в пёстрое мидийское платье, стоял у правого подлокотника пустого трона владыки, сурово обозревая ряды вельмож и полководцев, ожидавших выхода повелителя. Набарзану исполнилось около сорока, но выглядел он несколько старше своих лет. Хазарапатиша был мрачен, поэт сказал бы: «Его лицо имело цвет, чернее прокопчённого казана». Губы поджаты, отчего густая тщательно завитая борода немного топорщилась вперёд. Между бровями пролегла глубокая морщина, а глаза слегка прищурены. Взгляды, которые он бросал на придворных, заставляли многих из них вздрагивать и пятиться, что в такой толпе сделать было непросто. Уж если, всегда спокойный и незыблемый, как скала, Набарзан чем-то рассержен, чего же в таком случае ждать от государя?

Евнух, распорядитель приёмов, закончил расставлять прибывших согласно их достоинству. Много времени это не заняло: вельможи прекрасно знали придворный этикет, и на места пришлось указать лишь нескольким невежественным эллинам.

Ближайшим к хазарапатише стоял Оксафр Ахеменид, младший брат великого царя, наиболее знатный из присутствующих. Следующим должен был стоять Мазей, могущественнейший из «младших царей», но он остался в Вавилоне, управлять державой в отсутствие её повелителя. Дарайавауш доверял Мазею больше, чем кому бы то ни было, и собирался вскорости породниться с ним, обещав выдать за него свою дочь Статиру.

Далее расположились родственники и придворные рангом поменьше, и первым среди них – хшатрапава Бактрии Бесс. Замыкал ряд высших вельмож престарелый Артавазда.

Обнаружив его среди придворных, Набарзан испытал некоторое удивление, быстро сменившееся нарастающим гневом. Он не любил неожиданностей, а появление в лагере войска старика, который по мысли хазарапатиши должен был лежать в постели своего дома в Вавилоне, раз уж сказался больным, вывело Набарзана из себя.

Что дед здесь делает? Это, как раз, понятно. Старик надеется, что в походной обстановке ослабнет бдительность хазарапатиши, падут чиновничьи препоны, мешавшие опальному Артавазде попасть на приём к царю царей в столице. Рассчитывает оказаться поближе к повелителю, когда будет решаться судьба Мемнона и Фарнабаза и тогда он сможет отвести немилость от своей семьи, как сделал это много лет назад, добившись прощения от Артахшассы Вауки^[67] за свой мятеж.

Не дождётся.

В этот раз старикан рассердил Набарзана всерьёз. Хитрый дед на старости лет снова занялся интригами. Опять он хочет усидеть сразу на двух стульях. И ведь смог обвести его вокруг пальца! Да так, что ему, Набарзану, нечего предъявить государю, обвиняя Артавазды в измене. Словам царь царей не поверит, слишком много сил положил Набарзан на то, чтобы утопить Артавазды и его родичей-яванов. Государь милостив. Вся опала старика, подпитываемая властью хазарапатиши, рассыплется в прах, как только тот попадает на приём к повелителю.

Нельзя этого допустить. Набарзан раздражённо отметил про себя, что евнуха-распорядителя необходимо будет наказать: опальный Артавазда должен был утратить своё место в высшем совете, о чём есть его, хазарапатиши, письменное распоряжение, но евнух, очевидно, об этом забыл.

В тайном состязании невидимых сил хазарапатиша проиграл Артавазде, да так, что это поражение способно навредить войску повелителя больше, чем десятитысячная рать в чистом поле. Набарзан знал за собой вину. И знал, что единственный, кто может выдать его повелителю, стоял сейчас перед ним, смиренно держа глаза долу. На расстоянии вытянутой руки…

Бывший хшатрапава Фригии-на-Геллеспонте, некогда бунтовавший против Вауки, горячо приветствовал восшествие на престол хшаятийи Дарайавауша, ибо водил дружбу с его отцом. Помня об этом, государь всегда отличал старика. Именно протекция Артавазды ввела его родича, Мемнона, в круг высших военачальников и помогла ему получить титул карана.

Ещё пару лет назад царь царей считал Мемнона выдающимся полководцем, но, слушая донесения о том, как родосец терпит поражение за поражением от македонян, Дарайавауш все чаще раздражался. Не имея возможности выплеснуть свой гнев на самого Мемнона, повелитель перенёс его на Артавазды. Пожилой вельможа впал в немилость. Тщетно он, вместе со своей дочерью Барсиной, супругой Мемнона, добивался приёма – царь царей не желал их видеть.

Зато часто видел Набарзан: дня не проходило, чтобы старик не появлялся на пороге государственной канцелярии с прошением о приёме.

Набарзан не обольщался на счёт смиренного облика старика. Хшатрапавы, гордые и неприступные в своих владениях, прибывая ко двору, в приёмную канцелярии хазарапатиши, старались стать как можно меньше ростом. Они боялись его, как огня, ибо тот знал, что каждый из них съел на завтрак и о чём подумал минуту назад.

Артавазда старательно прятал глаза, избегая встречаться взглядом с, буквально сверлившим его, хазарапатишей. Набарзан хищно раздул ноздри, припомнив двухмесячной давности разговор в Вавилоне с Багавиром, одним из своих соглядатаев.

Этот шустрый каппадокиец был тенью хазарапатиши, незаметной в окружающем Набарзана со всех сторон блеске царского двора, и отчётливо проступающей лишь на удалении от него.

В тот жаркий день начала месяца Адрвахишта^[68], Багавир сообщил своему начальнику, что в Вавилоне замечен Фратапарна.

– Сегодня утром он появился возле резиденции Эгиби, одетый купцом. С ним несколько рабов, повозка, лошади. Как обычно, изображает торговца самоцветами, необременённого большим караваном.

– Куда он направился дальше? – спросил Набарзан.

– Он посетил дом Артавазды, но пробыл там всего ничего. Задержался лишь для пары слов. А может что-то передал.

– Значит, побывал уже… – протянул хазарапатиша, – давно он в городе?

– Ещё не знаю, господин.

– Узнай.

Багавир поклонился и вышел, а Набарзан задумчиво разгладил бороду.

Через три дня царь царей созывает большой совет, на котором, несомненно, будут объявлены сроки выступления армии в поход. Принятие решения изрядно затянулось. Зима прошла в бесчисленных совещаниях, как с глазу на глаз, так и при больших собраниях приближённых. Обсуждалось, кто из хшатрапавов приведёт войска, а кого надлежит избавить от этого бремени. Кто-то рвался подраться, грозя закидать яванов шапками, кто-то совсем воевать не жаждал. Предполагалось, впервые за десятилетия, собрать войско числом до ста тысяч человек. Во все уголки державы мчались гонцы, развозя приказы хшатрапавам. Решались вопросы снабжения огромной армии. Среди придворных начался подковёрный делёж хшатр, захваченных яванами, благо те остались бесхозными. Их «младшие цари» сгинули при Гранике все, кроме Атизия, хшатрапавы Фригии, и Равамитры, командовавшего в битве правым крылом войска. Оба спаслись чудом и теперь, вымолив прощение у государя, вновь рвались в бой.