Круги на воде (СИ), стр. 54
«Это я».
Давно забыты флейтистки, до них никому нет дела. Мимолётное удовольствие, не стоящее памяти. Памяти важнее другое.
Три года в разлуке, для бессмертных – лишь миг, но человека ничтожная песчинка Крона-временщика способна изменить до неузнаваемости.
Таис смотрела на Птолемея. Изменился? Прежний? Афинянка видела, как разглаживается глубокая морщина меж бровей, как смягчается тяжёлый взгляд, погружаясь в бездонные озёра её глаз.
На лице Птолемея вдруг появилась смущённая улыбка.
– Я очень соскучился по тебе, Таис. Прости меня. Я, кажется, лепетал сейчас какую-то чушь, вместо того, чтобы подхватить тебя на руки…
– Не ожидал, что я помчусь за тобой на край света? – улыбнулась афинянка.
– Если и ожидать от кого такое, так только от тебя… – прошептал македонянин.
Таис шагнула вперёд.
Птолемей шагнул вперёд.
– Я хочу поцеловать тебя.
Кто произнёс эти слова? Мужчина? Или женщина?
Таис зажмурилась. Нет, это не она. Птолемей не стал просить, он мужчина, воин, хилиарх. Пусть просят другие, те, кто вымаливает близость Четвёртой Хариты, суля горы золота за ночь неземного наслаждения.
Он мог бы стиснуть её в объятьях, не произнося никаких слов.
«Я беру, потому что могу взять. Моя!»
Нет, он произнёс слово. Не «моя» – другое, обозначающее желание, не обязывающие ни к чему, но подразумевающее продолжение:
«А ты?»
Сердце было готово выпрыгнуть из груди афинянки. Три года разлуки. Война. Победы. Пленницы… Ещё там, в Фивах, да и здесь немало. Гаремы разбитых сатрапов, настоящие цветники, уступающие богатством лишь одному – царскому. А какие там женщины! Одна другой краше. Руку протяни, да выбирай, какую хочешь. Любой одичает от их доступности… Только таких, как Четвёртая Харита, не берут силой. Берут, не спрашивая, рабынь или флейтисток, вроде тех, которых прогнал Птолемей. Больше всего Таис боялась, что он, победитель, завоеватель, забудет об этом. Но он не забыл.
Таис сделала ещё один шаг навстречу.
«Твоя», – шевельнулись беззвучно губы.
Стена рухнула. Птолемей подхватил девушку на руки, словно невесомую пушинку, закружил…
Ночь все расставила по своим местам. Это была ночь памяти, они осторожно открывали друг друга заново, отдавшись во власть текущего по жилам огня, отворяющего уста для трёх простых слов, уже сказанных когда-то давно, в другой жизни, на берегу звёздного моря.
Они встретились буднично, даже холодно, но наутро уже и не вспомнили это глупое чувство настороженного недоверия, растворились друг в друге без следа.
Боги завистливы к радости смертных. Верно, от того, что сами не могут длить её бесконечно.
– Ты уедешь сегодня?
– Я не могу взять тебя с собой. Я еду в Милет. Сначала – в Милет. Там меня ждёт Неарх с флотом.
– Что же потом?
– Потом будет война.
– С персами?
– Не только. Созданное нами не нравится слишком многим. Острова мутит Мемнон с афинянами, персидские навархи залечивают раны, все новые силы прибывают с юго-востока, из Финикии. Антигон оставил меня здесь сторожевым псом, а хватать лиходеев за пятки сподручнее из Милета. Да и вряд ли я буду там сиднем сидеть. Пожалуй, меня ждёт качающаяся палуба.
– Разве ты моряк? Есть же Неарх.
Птолемей не ответил. Встал с ложа, набросил хитон. Подошёл к Таис, обнял её за плечи, коснулся губами шеи.
– Не знаю, когда вновь увидимся. Увидимся ли… Не на весёлую пирушку уезжаю.
– Я буду ждать тебя, ты – моё солнце.
Птолемей провёл кончиками пальцев по распущенным волосам Таис.
– Я знаю.
Он подошёл к двери, обернулся.
– Долгие проводы – лишние Слёзы.
– Я не буду плакать, – пообещала Таис, но глаза её предательски блестели.
Милет
В конце весны второго года сто одиннадцатой Олимпиады[50] Антигон Одноглазый оказался в положении совсем слепого: лазутчики приносили противоречивые сведения с востока и запада. Одни говорили, что на островах про Мемнона ни слуху, ни духу, словно в Тартар провалился, как вдруг родосец объявился на Лесбосе и осадил Митилену, присоединившуюся было к Союзу. Сколько у него людей и кораблей, откуда он их взял, никто толком сказать не мог.
Афиняне помогли Линкестийцу удержаться в Пелле, а теперь осаждали Амфиполь, пытаясь отобрать его у молодого Кассандра, успевшего укрепить город и устроить в нём большие продовольственные склады. Старший сын Антипатра держался в осаде уже почти полгода и мог с лёгкостью просидеть за стенами ещё год. До ушей Птолемея дошли слухи, будто бы царь одрисов Севт собирает войско, чтобы… тоже отобрать Амфиполь у Кассандра. Для себя. Одрисы считали земли, на которых стоит город, своими. Узнав об этом, македоняне только посмеялись – Харидем и Севт собирались делить шкуру неубитого медведя. Пусть пободаются втроём, каждый сам за себя.
Неспокойно было и в Фессалии, где Менон, «герой» Фермопил, боролся с тремя или четырьмя конкурентами за титул тага. Афины ему в этой борьбе одной рукой помогали, а другой мешали, не заинтересованные в появлении очередного тирана с амбициями Ясона Ферского или Филиппа.
Бурлила Беотия, где уцелевшие фиванцы пытались восстановить свой город, а Платеи и Орхомен, готовые рубить головы уже за одни только разговоры об этом, сеяли смуту среди членов Коринфского союза.
Раздоры в рядах врага, это хорошо, вот только враг этот в данный момент для Антигона второстепенен, есть дела и поважнее. Мемнон. Хитрый, скользкий, как угорь. У него осталось почти пятьдесят триер, спасшихся в огненной буре, устроенной Неархом. Сколько на них может быть воинов? Тысяч пять? Не больше. А скорее всего, меньше. И с таким войском он полез на Лесбос? Что-то не верится. Значит, где-то ещё набрал. Где и на какие шиши? На первый вопрос ответ простой – на мысе Тенар в Пелопоннесе, где лагерь людей, продающих свои мечи тому, кто больше заплатит, существовал уже сто лет и превратился в настоящий город. Там можно было за полдня нанять целую армию, были бы деньги. Откуда у Мемнона деньги? Тоже несложно догадаться. Не бросил, выходит, царь царей своего слугу, несмотря на все его неудачи. Не отобрал титул карана. Продолжает снабжать деньгами и людьми. Эх, вот бы взять тот корабль, на котором едут к родосцу золотые дарики… Только где его искать? Море велико, а финикийцы, что основу персидского флота составляют, мореходы хоть куда, к берегам не жмутся.
Собственно, полная неизвестность о том, что происходило на востоке, больше всего раздражала и злила Антигона. Лишь единицы катаскопов-лазутчиков пробирались за Киликийские ворота или по Царской дороге в верхние сатрапии. Возвращались немногие, да и те приносили сведения обрывочные, туманные. Азия слишком велика и слухи, проходя огромные расстояния, разбухали от небылиц, как снежный ком. Щедро делились новостями купцы, прибывающие из Сирии и Финикии, никого не приходилось тянуть клещами за язык, вот только новости эти… Мягко выражаясь, противоречивые.
Великий царь собирает большое войско в Дамаске. Великий царь в Вавилоне и у него пятьсот тысяч человек. Нет, все совсем не так, царь в Сузах, ждёт, когда подойдут бактрийцы и уж тогда выступит. Дарий пересёк Евфрат у Каркемиша и идёт в Киликию. При нём весь его двор, жены и триста тысяч воинов. Нет, не триста, а шестьсот, царь у южных границ Армении.
Войско Дария двинется за Тавр в начале лета, в середине, в конце, поздней осенью, вообще с места не сойдёт в этом году, завтра будет под стенами Милета.
В таких условиях решение Антигона выступить в поход на Каппадокию по Царской дороге представлялось вполне логичным. Сидеть на месте, ожидая прихода персов глупо, встретить их желательно подальше от Ионии, дабы было, куда отступать в случае, если дела пойдут плохо. Лезть в Киликию, петляя по горным тропам и перевалам Тавра? Уж лучше идти равниной, по широкой и удобной дороге, где гораздо проще провести обоз, ведь македонян, приученных обходиться без оного в войске, меньшинство. А там, поближе к противнику и сманеврировать проще.