Круги на воде (СИ), стр. 55
Антигон отбыл в Сарды к собирающемуся там войску, а Птолемей уехал в Эфес на несколько дней, оценить тамошние дела. Встретив здесь Таис, Лагид задержался в городе дольше, чем собирался, но все же бесконечно лежать в постели с любимой женщиной он не мог. Необходимо было возвращаться в Милет и начинать активные действия против Мемнона. Конечно, от Эфеса до осаждённой родосцем Митилены гораздо ближе, но флот союзников стоял на юге. Там удобнее гавани. Там сходятся сейчас основные торговые пути. Эфес – болото. Освобождённый от душащей тирании, он снова поднимется и достигнет былой славы, но не сейчас. Может всё-таки взять афинянку с собой? Нет, невозможно. С ней он совсем размякнет и разленится. Его ждёт война.
Флот союзников, возглавляемый Неархом, за весну увеличился до сорока триер. Захваченные у врага, пришедшие из союзных полисов, только что построенные. Не густо. Больше Антигон не мог себе позволить, ибо содержание даже такого числа кораблей ежемесячно обходилось в десять талантов.
Для войны с родосцем должно хватить, главное не дать ему соединиться с подкреплениями, которые, вполне возможно, персы постараются доставить в Эгеиду морем. Лежащие на дне бухты Лады обгорелые остовы триер Ватафрадаты – ещё не все морские силы царя царей.
Птолемей вернулся в Милет, с головой погрузившись в подготовку флота и небольшого войска, оставленного ему Монофтальмом для добивания Мемнона. Лагид опасался отправлять на Лесбос одного Неарха, не верил, что тот в одиночку справится с хитрым родосцем. Кроме критянина с хилиархом остался Демарат, а все остальные опытные стратеги ушли с Антигоном. Ещё с Лагидом был Гарпал, но его кандидатура на роль стратега даже не рассматривалась. Возглавить флот самолично и на неопределённое время оставить без присмотра юг? Ну, местные дела можно свалить на Гарпала. Вот только кто за ним самим присмотрит?
От необходимости принимать решение Птолемея избавил купец, прибывший с востока, и появившийся в Милете в последние дни таргелиона[51].
На рынках Делоса этого человека привечали, как Ксантиппа-киликийца и он, уважаемый купец из Тарса, пользовался здесь государственным гостеприимством. В Геллеспонтской Фригии и Сузах он был известен, как Фратапарна, партнёр знаменитого, существующего не первое столетие, вавилонского торгового дома Эгиби[52] и крупнейших трапедз[53] Афин. Заявись он на Родос – рисковал бы угодить в руки палачей, как известный пират Фраат-сириец.
Если бы некто чрезвычайно могущественный и всезнающий принялся бы распутывать этот необъятный клубок имён, то после долгих трудов нашел бы, что история их обладателя, вернее, наиболее интересная её часть, началась лет двадцать назад. Тогда он, называвшийся тем же именем, под которым его хотели казнить родосцы, ещё довольно молодым человеком сменивший с десяток занятий, большей частью незаконных, попался на глаза всесильному евнуху царя царей, Багавахье[54]. В то время этот могущественный египтянин как раз начал своё восхождение к вершинам власти, подминая под себя волю Артахшассы, царя царей. Фактическим он стал правителем необъятной державы персов. Он нуждался в доверенных людях, которые могли бы стать его глазами и ушами. Фраат заинтересовал евнуха и тот, оценив способности сирийца, внедрил его под видом купца, поставщика драгоценных камней для ювелирных мастерских в окружение Артавазды, сатрапа Фригии-на-Геллеспонте.
Практически все сатрапы в своих владениях жили, как цари. Скромностью запросов никто из них не отличался, богатством многие спорили с самим Великим царём, а тут под рукой такой полезный человек, поставщик самоцветов, да ещё с ценнейшими связями в Вавилоне, Экбатанах, Сузах. Артавазда без труда завербовал Фратапарну, и тот сообщал ему о происходящем при дворе царя царей. Доносил то, что поручал ему доносить Багавахья. А иногда и то, что Багавахья разглашать не желал. Дважды в год Фратапарна совершал путешествие в Вавилон и тогда Багавахья узнавал нечто интересное о происходящем в Геллеспонтской Фригии. То, что разрешал евнуху узнать Артавазда. А иногда и то, что он не хотел бы открывать, кому бы то ни было.
Фратапарна шпионил не только за самим сатрапом, но и за его друзьями-родственниками, Мемноном и Ментором. Пикантность ситуации заключалась в том, что Ментор считал Багавахью своим другом, вместе они участвовали в подавлении египетского восстания и сблизились. Более того – Багавахья был обязан Ментору жизнью. Евнух об этом помнил, и долг вернул: с помощью своего подсыла он «разоблачил» несуществующий заговор Артавазды, изрядно возвысившись в глазах Артахшассы, однако от царского гнева братьев и их родственника спас, позволив бежать. Так вот, одной стрелой двух зайцев. Что, разве не добром отплатил?
Багавахья, эгоистичная, неверная скотина, действовал исключительно в собственных интересах и рвался к власти, шагая по трупам. Если кого-то выгодно было назвать другом – называл. Благодарность, признательность – удел мягкотелых дураков.
Вскоре он обнаглел настолько, что принялся менять царей. Отравил Артахшассу, потом убил его сына со всей семьёй, не пощадив даже маленьких детей. Багавахья нуждался в царе, который полностью подчинился бы его воле, позволив править из тени. Подходящего кандидата он увидел в сатрапе Армении Арташту[55]. Тот, хотя и происходил из боковой ветви рода Ахеменидов, о царской диадеме не помышлял, однако стараниями Багавахью вскоре оказался единственным законным претендентом на престол и принял тронное имя – Добронравный, Дарайавауш, Дарий.
Евнух добился своей цели, но торжествовал недолго – Дарайавауш, с виду человек мягкий, слабовольный, на деле оказался не так прост, как думал египтянин. Управлять им никак не получалось. Багавахья попытался исправить ошибку, приготовил яд и на пиру слуга поднёс царю царей чашу с отравой. Добронравный государь взял её, отыскал глазами Багавахью… Было в его взгляде что-то… острое, как нетупеющий кинжал, из тех, что куют в Дамаске. Багавахья похолодел. Царь улыбался. Он знал.
«Прими эту чашу в знак моего признания твоих заслуг, друг мой».
«Это великая честь», – проговорил евнух, посерев лицом и медленно выпил, не отрывая безумного взгляда от доброжелательной улыбки царя царей.
Фраат-сириец, один из псов Багавахьи, от смерти своего господина ничего не потерял. Он балансировал на лезвии ножа ещё более ловко, чем покойный евнух. Хотя и не с таким размахом.
Через несколько лет службы Фраата «разоблачили и завербовали» сатрапы Лидии и Фригии. Сириец оказался столь ловок, что ни один из его господ не догадался о том, что он не единственный «работодатель» поставщика самоцветов. Кстати, торговля камушками – сама по себе чрезвычайно выгодна. Они всегда в цене, возить, сохраняя от всевозможных дорожных неприятностей, довольно просто. Казалось бы, зачем продолжать рискованное ремесло лазутчика? Не будет ли разумно, сколотив состояние, сойти с этого невероятно опасного пути?
Нет, невозможно. Столь ценную рыбу из сетей не выпускают. Разве что сбежать в какие-нибудь дикие края, населенные дремучими варварами.
Ещё задолго до смерти Багавахью дальновидный подсыл разглядел на доске петейи[56] фигурки нового игрока, оценил его ходы и понял, что дальнейшая игра цветами персов бесперспективна. Когда Артавазда, Мемнон и Ментор бежали от гнева Дария к Филиппу, Фраат, к тому времени практически влившийся в свиту опального сатрапа, последовал за ним и незаметно, под именем киликийского купца Ксантиппа (миксэллина-полукровки с изрядной долей варварской крови) вплёлся в сеть, которой македонский царь постепенно опутывал соседей.
Услугами Ксантиппа-Фраата-Фратапарны, не пренебрёг и Александр, а вслед за ним и Антигон. Правда сам Монофтальм о существовании искусного лазутчика даже и не подозревал.
В Милете Птолемей устроил себе резиденцию в здании Булевтерия. Спустя четыре месяца после штурма уже ничто не напоминало, что здесь шагу нельзя было ступить, не запачкавшись кровью. Давно убраны трупы, развороченные телеги и бочки, которыми персы пытались остановить антигонов девятый вал. Чисто все, умиротворённо. Как и не было осады.