Круги на воде (СИ), стр. 53

– Женить можно и раньше.

– Ну да, – согласно кивнул князь, – когда женилка отрастёт. Хотя срок не намного короче. Ты, кардиец, это сам придумал? Молосс-то знает, какими ты тут предложениями разбрасываешься?

– Он сможет лично произнести вместе с тобой слова клятвы, когда войско его пройдёт мимо Пелиона на север.

Клит задумался и молчал довольно долго. Потом сказал:

– Ты очень интересный собеседник, Эвмен. Я бы хотел ещё с тобой выпить. Давай вмажем разбавленного, пока ты под стол не упал. Чего-то меня потянуло сегодня на беседу. Долгую.

Эфес

– Ты уедешь сегодня?

– Да.

– Возьмёшь меня с собой?

– Нет, тебе лучше остаться здесь. Я не буду сидеть на одном месте.

– Считаешь, я буду обузой?

Птолемей лежал на животе, подложив под подбородок кулак, а Таис прижималась сбоку, закинув бедро ему на поясницу. Афинянка перебирала жёсткие тёмные волосы на затылке Лагида и ревниво поглядывала на тонкий солнечный луч, что пробившись сквозь щель между створок закрытых ставень, неспешно полз по подушке, приближаясь к лицу Птолемея. Настойчивое напоминание, что ночь, казавшаяся бесконечной, в очередной раз не смогла удержать своей власти над миром и растворилась в розовой заре. Начался новый день. День разлуки.

– Почему ты молчишь?

Птолемей не ответил. Таис вскочила и перевернула его, не сопротивляющегося, на спину. Уселась верхом, уперев ладони в грудь македонянина, выпуклостью не отличавшуюся от геракловой «мускулатуры» бронзового панциря.

– Почему ты молчишь?

Птолемей крепко зажмурился и поморщился: пока его вертели, луч солнца резанул по глазам.

– Ты не будешь в безопасности рядом со мной.

Таис скользнула вперёд, намереваясь обнять, прижать его голову к своей обнажённой груди, побаюкать, как ребёнка, но, задев соском щеку Птолемея, отпрянула.

– Колючий!

Птолемей поскрёб подбородок.

– Стал забывать бриться. В Сардах бороду отрастил, чтобы поближе к лидийцам быть, не выделяться и ненужных мыслей в их головах не рождать, а в Милете смахнул её к воронам. Надоела. Но бриться успел отвыкнуть.

– Чем вам бороды не угодили, македоняне?

– Так придумал Александр, чтобы противник не мог за неё схватить в бою. Для него не существовало мелочей.

– Я слышала, спартанцы зовут вас за это бабами.

– Скоро длине и витиеватости лаконской речи станут завидовать лучшие ораторы.

Таис слезла с Лагида, подошла к окну и распахнула ставни. Солнечный свет хлынул в комнату, выхватывая из объятий тьмы очертания наполнявших её предметов, облёк фигуру девушки в красное золото. Таис потянулась, приподнявшись на носках. Птолемей залюбовался подругой.

Афинянка повернулась.

– Думаешь, я стану помехой в собирании красоты?

– Не ревнуй, – покачал головой Птолемей, – я не нашел никого лучше тебя. Но я действительно не могу взять тебя с собой.

Их встреча прошла буднично, если не сказать, холодно. Менелай не известил брата о приезде афинянки и Птолемей, появившись в Эфесе, первым делом устроил себе отдых в компании флейтисток, чем изрядно остудил Таис радость встречи. Ревность для гетер – чувство дикое, непредставимое. Так учат их в коринфской школе. Но возможно ли перебороть природу? Разве одним мужчинам свойственно желание единолично обладать?

Увидев афинянку, Птолемей разинул было рот от удивления, но совладал с собой мгновенно. Согнал с колен наигранно стонущую голую девицу, резким жестом отправил прочь остальных. Оделся.

– Я не знал, что ты здесь.

Он спокоен, невозмутим. Таис тоже быстро подавила мимолётную вспышку ревности. Разве она имеет право осуждать его? Или она сама не была с другими мужчинами с момента их знакомства? Была. И даже не всегда ради денег: в заветном сундучке достаточно «сов». Не супруга, не рабыня, жрица Афродиты, славящая богиню в объятиях мужей, она не связана с Птолемеем никакими обязательствами. Как и он с ней.

– Я приехала к тебе.

Он не стал задавать дурацких вопросов: «Зачем?» Он действительно был очень рад её видеть, а каменное лицо – от забот, что легли на плечи тяжким грузом.

Прежде Лагид за такую ношу не брался. При дворе покойного царя Птолемей состоял лишь одним из соматофилаков, телохранителей Александра. Знай себе крути головой по сторонам, высматривая опасность, в бою держись рядом, а всей ежедневной рутины – устройство постов и только. Да и то, старшим был Чёрный Клит, а он, Птолемей, лишь одним из его помощников. Александр, конечно, выделял Лагида. Кто такой Клит? Соратник отца. А Птолемей – друг детства. Правда, не единственный, к тому же в первых рядах всегда Гефестион. Тому дел находилось больше и гораздо значительнее. Царь помнил о своих друзьях, постепенно задвигая в тень ближников отца. Как знать, какое занятие он придумал бы Птолемею, что позволило бы в полной мере раскрыться способностям Лагида, если бы не Граник.

После гибели Александра, Птолемей без оглядки, как с высокой скалы в прибой, нырнул в дела, для которых умение ловко работать мечом требовалось едва ли не в последнюю очередь. По правде сказать, после Граника он и в бою-то не был ни разу, но разве одними воинскими доблестями удержать от разбегания хрупкий союз, что стремительным рывком создал Антигон? Нет. У Монофтальма достаточно воинов. А таких, как Лагид – умных, проницательных, прозорливых, умеющих красно говорить, способных увлечь людей, зажечь их без принуждения – кот наплакал. Никто не удивился, когда стратег-автократор, выступая по Царской дороге на Анкиру и Гордий во главе союзного войска, отставил в тылу Птолемея, назначив его своим заместителем, наместником в Ионии, единой и такой разношёрстной. Эта новая должность именовалась хилиархией. Прежде хилиархами звались тысячники, командиры щитоносцев, а теперь вот смысл несколько иной. Лидийцы, так и вовсе, не мудрствуя, прозвали Птолемея в привычной для них манере, хшатрапавой. Сатрапом, то есть, если на эллинский манер сказать.

Много дел у Лагида. Надо думать о хлебе насущном, снабжении ушедшего войска, вербовке наёмников для его пополнения, строительстве флота (как без него), проведении полевых работ в срок. А ещё судебные тяжбы, и ладно бы между людьми, так ведь полисы придумали друг с другом бодаться за землю и воду. Меряются, кто больше пострадал от персов. И главная головная боль – деньги. Как сделать так, чтобы имеющееся не потратить, а наоборот, преумножить. Тут, конечно, крутится Гарпал, правда за ним нужен глаз да глаз, ибо он живёт по правилу: «Чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было». По правде сказать, все заботы можно свести к одним только деньгам, знай, доставай их из сундуков, да вот только если так сделать, никакой лидийской казны не хватит. Она не бездонная. Вот и приходилось хилиарху вертеться, как лодке в бурю между скал, чтобы всюду успеть, спорящих помирить, нужное добыть, мощь свою укрепить, и при этом ни обола не потратить.

Не оттого ли в тридцать четыре года он кажется старше? Да и Таис… Ей двадцать, но куда подевалась та лёгкая и беззаботная девчонка, перед которой открыты все двери? Есть ли ещё в её глазах та свобода, недоступная невестам, «быков приносящим»? Птолемей всматривался внимательно, угадывая её чувства, пытаясь понять, какой она стала. Изменилась? Прежняя?

– Я не знал, что ты здесь.

– Я приехала к тебе.

– Давно?

– Больше месяца назад.

– Где ты живёшь?

– В доме Лисиппа.

Бесстрастный обмен вопросами и ответами. Голоса тверды, спокойны, словно расстались только вчера. Оба чего-то ждали, изучая друг друга. Словно разум в смятении, видя знакомое лицо, тем не менее, не мог его опознать и ждал какую-то приметную деталь, которая сказала бы обоим: