Круги на воде (СИ), стр. 52

– Пропустить, – кивнул Эвмен.

Князь хмыкнул, покривился, выковыривая языком кусок мяса, застрявший в зубах, и повернулся к одному из своих ближников, истреблявшему жареную кабанью ногу.

– Что думаешь, Оролес?

– А чего тут долго думать? – прочавкал тот, – по золотому «филиппику» с каждой десятки рыл и нехай себе идут.

Князь согласно кивнул и посмотрел на Эвмена.

– Сколько хочешь войска провести?

Кардиец мгновенно подсчитал в уме – выходило пять талантов на пятнадцатитысячное войско, которое собирался выставить Александр. Не слабо, учитывая, что в эпирской казне каждая драхма на счету, а золотых филипповых статеров раз, два и обчёлся. Снаряжение войска уже обошлось более чем в пятьдесят талантов.

– Не жирно будет?

– Не, – облизав пальцы, заявил дружинник, – в самый раз.

Эвмен лихорадочно искал выход из положения. Переговоры зашли в тупик после пятой осушенной чаши неразбавленного вина (начавшись после четвёртой). В голове кардийца уже изрядно шумело, мысли путались. Он не царь, чтобы давать невыполнимые обещания. А что он может посулить? Вечную дружбу с Македонией?

Эвмен провёл рукой по лицу, живо представив, какой хохот начнется здесь, в самом большом зале цитадели Пелиона, превращённом варварами в княжескую трапезную, попытайся он предложить эту самую дружбу. Сотня пьяных глоток грянет так, что впору беспокоиться, как бы не оглохнуть. Тут от шёпота эхо гуляет, будь здоров.

Иллирийцам нужна Орестида, можно обещать её. Всё равно, что одну руку себе отрезать. Хорошо, что о цене, которую готов заплатить царь, ещё не знает Полиперхонт. Отдать Орестиду – оголить спину Тимфеи, а значит, и её тоже отдать. С другой стороны, Александр не дурак, он понимает, что с его силами взять Пеллу можно, но удержать все завоевания Филиппа нельзя. Афины непременно отберут назад колонии в Халкидике и Эдонии. Хорошо если только свои бывшие полисы, а не обе эти области целиком. Фессалийцы обязательно позарятся на Элимию и Пиэрию, а вот здесь надо зубами вцепиться. Долину Галиакмона никому нельзя отдавать. Она, вместе с перевалами Тимфеи – связующее звено между Пеллой и Эпиром. Линкестиду придётся предать огню и мечу, иначе нельзя, там не найти ни одного человека, кто поддержал бы Александра и его притязания. Оттуда всегда тянулись ростки смуты ко двору Филиппа, чтобы, в конце концов, прорости самозваным царьком на троне Аргеадов.

Значит, Орестида. Жертва.

Эвмен сделал предложение. Клит задумался.

– Орестида? – князь повернулся к Оролесу, – ты слышал? Молосс предлагает Орестиду.

Тот оскалился. Не понять, доволен или смеётся. Князь снова посмотрел на Эвмена.

– Послушай, кардиец, как ты думаешь, зачем мы раз за разом лезем на эту крепость, – слегка покачиваясь, Клит обвёл вокруг себя рукой, – которая теперь снова наша?

– Это ключ, – негромко ответил посол.

– Во-от, – князь повёл перед глазами пальцем, блестевшим от жира, – понимаешь. А когда у нас уже есть ключ от сундука, зачем твой царь предлагает нам этот сундук в дар? Мы сами возьмём. Верно, братья?

Дружинники возбуждённо загалдели.

– Возьмёте, – стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, сказал Эвмен, – если Линкестиец отдаст.

– Ой, напугали ежа голой жопой! – хохотнул князь, – у нас новый великий полководец завёлся? Слыхали, братья? Всякого, кто носит имя Александр, следует бояться!

Новый взрыв веселья.

«А ведь сын Филиппа тебя даже из урны своей золотой пугал до полусмерти. До снега ты в нужнике просидел, а теперь хорохоришься?»

– Мне тут сорока на хвосте весть принесла, – снисходительным тоном заявил Клит, – Линкестиец со своими друзьями-афинянами завяз под Амфиполем. Который месяц там торчит?

Один из дружинников, сидевший следом за Оролесом, растопырил перед собой пальцы и напряжённо хмурил брови. Эвмен живо представил себе, как от трения мыслей в черепе варвара, из ушей того вот-вот повалит дым.

– Четвёртый. А может пятый.

– Или шестой, – подсказал Оролес.

– Я думаю, – сказал Клит, – это надолго. Потом Линкестийца начнут покусывать одрисы, трибаллы. А может уже взялись. Там, на севере, много развелось обиженных. Линкестийцу не до нас. А вот если в Пелле сядет Молосс, он будет в первую очередь смотреть поближе к своей отчине. Ну и на нас глаз падёт. Так?

Эвмен не ответил.

«Он не хочет причастности к этому делу, видит его безнадёжность. И ведь знает откуда-то, пёсий сын, что денег у нас нет. Хотя, чему я удивляюсь, чтобы сосед не знал, что у соседа за плетнём делается? Если уж он откуда-то знает про Амфиполь, то услышать, что за ближайшей горой происходит – только уши растопыривай. Я не могу обещать ему деньги, а что могу?»

Он знал, что может предложить. Знал, что царь согласится на такие условия, ибо ещё в Додоне посол, обсуждая способы убеждения князя дассаретов, упомянул и этот. Александр промолчал, не возразил – тот случай, когда молчание красноречивее любых слов. Узнай об этом Олимпиада – сжила бы со свету кардийца, взглядом испепелила бы на месте. Потому ей знать пока незачем, а царь… Что царь? Многое может случиться за десять лет, когда всего один год весь мир с ног на уши поставил и хорошенько встряхнул. Многое может случиться, да только богам подобные обещания в устах смертных слаще нектара и амброзии – страсть, как любят олимпийцы проследить за исполнением таких вот клятв, которые произносились с приговором про себя: «А чего там загадывать за десять лет, всякое может…»

Эвмен решился.

– Захмелел я. Неразбавленное пьёте, я не привык. Эллины одну часть вина с тремя частями воды смешивают, а македоняне – один к одному.

– Это Филипп их так разнежил, когда эллином стать решил – усмехнулся Клит, – я помню, ещё послы царя Пердикки, которого мы на копья подняли, пили по нашему и не морщились.

– Эллины поначалу и Филиппа звали варваром. Кое-кто и до самой его смерти так именовал. А вот сына уже признали ровней себе. Вся знать македонская наприглашала отпрыскам своим в учителя и воспитатели эллинов, и одрисы в том македонянам подражают. А Эпир не считают в Афинах варварской страной уже двести лет как.

– Ты куда клонишь? – прищурился князь.

– К тому, что если бы Филипп остался в козьей безрукавке, как бы ни бил он эллинов, а не объединить ему их, не повести рать Союза на покорение Ойкумены.

– Филиппа зарезали, – напомнил Клит.

– Я не о том.

– А о чём? Не говори загадками, кардиец.

– Дассареты могут и дальше коз пасти в горных долинах, а могут возвыситься. Добиться уважения Эллады. Встать вровень с Македонией, а там и превзойти её.

– Что мне до их уважения? – протянул Клит не слишком уверенно.

По интонациям в его голосе Эвмен понял, что о подобных вещах князь задумывался и не раз. Развивая успех, посол продолжил:

– Тебе, может, и нет дела, а потомству твоему? Неужто не хочешь для детей и внуков своих более великой судьбы, чем власть над козьим княжеством? Отец твой, могучий Бардилей, вроде дрова на уголь жёг? Чего бы ему и дальше их не жечь? Так ведь нет, представилась возможность, сам себя едва не за волосы втащил на трон. И всеми окрестными князьями ты, сын его, признан. Эпиром признан. Уже успел с тавлантиями породниться. Род свой устраиваешь не на один день, на многие поколения. Трон, хоть деревянный, но уже искусно резной. А чего бы дальше не пойти, позолотой его украсить? И то – не предел…

– Что ты хочешь мне предложить, посол? – князь резко перебил кардийца, пронзив его взглядом едва не насквозь.

– У твоего сына, Агрона, недавно родилась дочь.

– Так, – кивнул Клит.

– Ну, у вас товар – у нас купец.

– Так, – снова качнул головой князь.

– Ты, князь, может, и дальше Македонию грабить будешь, да вот царём её никогда не станешь. И сын твой не станет. А вот внучка твоя сможет. И дети её смогут.

– Моей внучке полгода, – сказал Клит.

– Царю Неоптолему – год.

– Царь в возраст войдёт лет через пятнадцать. Много воды утечёт.