Круги на воде (СИ), стр. 35

– Более двух веков Лидия является одной из хшатр державы парсов. Это наша земля.

– Боюсь, так думаете только вы, персы, а местные эту вашу уверенность не разделяют.

– Все это пустой разговор, – встрял доселе молчавший Фархад, – в любом случае Лидия пребывает под рукой Великого хшаятийи. Мы будем защищать Сарды! Тебе, македонянин, следует покинуть пределы города, иначе ты утратишь священное звание посла.

Птолемей, не убирая улыбки, кивнул.

– Я услышал ответ казначея. Что скажет начальник над воинами?

Митрана пожевал губами.

«Как он спокоен… Словно махнёт сейчас рукой и под стенами, как по волшебству, окажется не полторы тысячи воинов, а в сто раз больше. Неужели, он настолько глуп? Не-ет, не глуп. Умён и расчетлив, за парасанг^[37] видать. Это он к каждому лидийскому дому прибил папирус с призывами к смуте. Конечно, он не станет штурмовать Сарды своим ничтожным войском. Он подождёт, пока Сарды сами упадут в его раскрытую ладонь. Но что же делать? Сдать город? Когда хшаятийя победит этих зарвавшихся яванов, моя голова слетит с плеч тотчас. Сопротивляться? Лидийцы ударят в спину. Что делать?»

На скулах перса играли желваки, длинная кудрявая борода мелко подрагивала.

– Я вижу, тебе следует хорошо обдумать своё решение, досточтимый Митрана, – сказал Птолемей, – позволь мне отбыть к своим людям, а твой ответ я стану ожидать завтра. Ты согласен?

Митрана посмотрел на Фархада: тот поджал губы так, что рта не было видно меж усами и бородой. Казначей покачал головой, однако начальник гарнизона в первую руку отметил про себя бледность лица хранителя монет.

– Хорошо, – сказал, наконец, Митрана, – я провожу тебя, почтенный Птолемей.

Когда они вышли из приёмных покоев вдвоём, не считая сопровождающего стражника, Птолемей быстро спросил Митрану.

– Я вижу, уважаемый, ты колеблешься. Полагаю, что ты способен рассуждать здраво и понимаешь, что в сложившейся ситуации, падение Сард – лишь вопрос времени. И весьма близкого. Однако боязнь возможного наказания в случае наших дальнейших неудач не позволяет тебе немедленно сложить оружие. Я прав?

Митрана помолчал, но все же выдавил из себя:

– Ты благословлён богами, уважаемый, ибо способен видеть невысказанную истину.

– В таком случае я готов избавить тебя от душевных мук. Ситуацию легко представить к нашей взаимной выгоде таким образом, что комар носа не подточит. Посуди сам – вся Лидия охвачена безумием бунта против сатрапов царя царей. Оставленные тебе войска ненадёжны. Ты, ежедневно опасающийся удара в спину от вероломных лидийцев, горящих желанием восстановить царство Креза, тем не менее, не бежал из города, а мужественно охранял казну и лишь предательство отдало тебя в руки македонян.

Птолемей понизил голос.

– Некоторые твои соратники, разделившие вместе с тобой верность царю, сражались до последнего, но пали в бою, ты же был оглушен и схвачен.

Митрана кинул быстрый взгляд на Птолемея.

– Фархад – отчаянный храбрец, даром, что не воин, – кивнул Лагид с совершенно серьёзным выражением лица.

– Могут быть и другие… – прошептал начальник гарнизона.

– Мало ли какую судьбу уготовят нам боги завтра.

Митрана промолчал. Они дошли до внешних ворот Цитадели. Прощаясь, протянули обе руки друг к другу, сплели предплечья.

– Ты получишь мой ответ завтра, – сказал Митрана.

Птолемей кивнул.

На следующий день он снова вкушал восхитительного фазана в покоях бывшего начальника гарнизона Сард.

Милет

Геродот называл этот город «жемчужиной Ионии». Многие века Милет соперничал с Эфесом за право первенства на восточном берегу Эгеиды и, несмотря на то, что северный собрат, по мнению многих, более заслуживал звания гегемона эллинских полисов в Малой Азии, Милету боги уготовили не менее выдающуюся судьбу. Персы не слишком притесняли милетян, оставив им самоуправство и демократию, почти не вмешиваясь в полисные дела. Город избежал печальной участи Эфеса, сломленного силой, и процветал, не расточив жизни лучших своих граждан в кроваво подавляемых восстаниях. Эфесу пришлось долго восстанавливать пошатнувшееся могущество и Милет, удобный для торговли почти со всей Ойкуменой, обогнал соперника в деле приращения славы и богатства.

Не случайно эллины, желая именовать кого-либо баловнем судьбы, нередко называли его «милетянином».

Город лежал в южной части Латмийского залива на обширной треугольной косе, изрезанной удобными гаванями, защищёнными от буйного нрава Посейдона Трагасайскими островами. Крупнейший из них, Лада, имел очень удобную гавань, которая активно использовалась милетянами в дополнение к трём другим, расположенным непосредственно на косе.

Как раз гавань Лады в настоящее время была занята персидским флотом, который, зимуя в Милете, оставался вне досягаемости Антигона, огородившего город с южной стороны палисадом.

От большинства эллинских полисов Милет выгодно отличался правильностью застройки. Почти все его улицы пересекались друг с другом под прямым углом и не петляли непроходимыми лабиринтами – удобно развивать наступление в любом направлении. Только за стены войди.

В средней части косы жилые кварталы уступали место рынкам и общественным зданиям. Здесь больше открытых пространств, штурмующим проще разворачивать войска, а защитникам напротив – меньше возможностей, чтобы закрепиться. Именно поэтому основной удар Антигон нацелил сюда. На узком пятачке между морем и городскими стенами, в опасной близости от метательных орудий защитников, македоняне возводили три массивных осадных башни и два тарана. Зима не позволила Мемнону разметать их десантом с моря – даже в глубине залива волны отличались изрядной высотой. Это обстоятельство мигом остужало горячие головы, советовавшие родосцу активно использовать флот. Ватафрадата ограничился отправкой половины своих воинов на помощь карану, но кораблями рисковать не собирался.

Ещё один таран и башню осаждающие возводили у южных ворот. Здесь работа двигалась не менее споро, что не позволяло Мемнону считать это направление отвлекающим.

Циклоп не имел флота, а Мемнон, обладая самой мощной морской силой в Эгейском море, оказался лишён возможности использовать её. Единственная попытка разрушить македонские машины ударом с моря, едва не привела к потере нескольких триер. Тяжёлые палинтоны, метающие каменные ядра весом в талант, на корабли установить персам не удалось, а более лёгкие машины не причиняли осаждающим существенного вреда. Качка не позволяла пристреляться, а зимняя сырость слабила волосяные канаты машин, снижая дальнобойность палинтонов. Первый же введённый в строй камнемёт македонян, огромный, высотой в три человеческих роста, положил ядро у носа вражеской триеры столь метко, что персы поспешили ретироваться, едва не зачерпнув бортом при выполнении маневров. Ни одна из сухопутных вылазок, предпринятых Мемноном, так же не принесла успеха – македоняне чутко стерегли свои машины, и поставили в охранение отборных воинов. Никому из союзников Антигон это дело не доверил. За машины лично отвечал Пердикка и бдительность его была выше всяких похвал.

Союзники рассеялись по округе, освобождая от персов Карию и отсекая пути подхода возможных подкреплений из Галикарнаса, где укрепился перс Офонтопат. Этот вельможа по воле царя царей сделался наследником карийского тирана Пиксодара, женившись на его дочери. Пиксодар умер в прошлом году и теперь Офонтопат правил в Галикарнасе. Это обстоятельство ионийцев совсем не обрадовало, и перс не решался покинуть город со своими войсками, опасался, что эллины немедленно востанут. Он игнорировал призывы карана, который просил, вернее, требовал помощи весьма настойчиво. В каждом письме, отправляемом голубиной почтой, родосец напоминал о своих исключительных полномочиях и грозил новоявленному тирану гневом царя царей. Офонтопат находил тысячи причин, чтобы отложить своё выступление.