Круги на воде (СИ), стр. 36

Союзников у Антигона теперь было в достатке: в числе великом к нему присоединялись граждане Эфеса, Смирны, Миунта и десятков других городов, городков и селений. Вначале настороженно – кипел людской котёл на рыночных площадях, бурлил, клокотал, но через край варево не выплёскивалось. Ждали люди. Опасались ставить все на человека малоизвестного, не царского рода. Циклоп представлялся им очередным авантюристом, предводителем наёмников, каких немало. Да вот только ставка сатрапов битой оказалась. Не могли персы удержать Малую Азию и «очередной предводитель наёмников» входил в города, как к себе домой. И все же сомневались люди. Не дал ещё сражения Антигон. Не показал себя.

Эфесцы решились. Очень уж велика у них была ненависть к персам. А за ними, как снежный ком, принялись умножаться ополчения полисов, приходивших к Одноглазому.

К стенам Милета подошло войско, численностью не менее чем в двадцать тысяч человек. С крепкими тылами, поддержкой обширных людских масс. У селян зимой занятий немного, отчего бы кулаки не почесать? Ради будущего. От искры разгорелось пламя.

Антигон не торопился штурмовать Милет, затягивал осаду, хотя понимал, что бесконечно это делать нельзя. Уже наступил месяц гамелион. Минует он, и в середине антестериона Автофрадат сможет выйти в море. А там – наноси удар куда хочешь, отрезай тылы, высаживай десанты. Четыреста триер – не шутка. Никто не осилит. Сейчас часть из них вытащена на берег, большинство скученно, борт к борту, стоит в гавани Лады. Не дело, конечно, кораблю в воде зимовать, но все места на берегу, где удобно разместить триеры, уже забиты ими. Гребцы и матросы разбили на острове лагерь, пехоту Мемнон почти всю свёз в Милет и расставил на стенах. Корабли неподвижны, связаны канатами и цепями, беззащитны. Бери, не хочу. Эх, как взять-то… Почти сорок стадий до Лады, а флота у Одноглазого – пять триер, что родосец не успел увести из Эфеса, да два десятка лоханок на которых и по спокойному морю забоишься идти. Куда уж, зимой.

Флот, ага. Даже наварх имеется. Эта должность, как-то сама собой досталась критянину Неарху, одному из ближайших «друзей»… нет, не так – друзей покойного Александра. Критянин на сём славном острове, древней цитадели давно уже испивших из вод Леты морских царей, только родился, а большую часть жизни прожил в Амфиполе. Родителя его приблизил Филипп, вот сына и отправили вместе с другими знатными юношами в Миэзу, где в цветущих, дышащих жизнью садах, тенистых мраморных портиках, неспешно прогуливаясь по, чуть шуршащим мелким гравием, дорожкам, Аристотель открывал Александру мир.

Прежде Неарх к македонскому флоту касательства не имел. У Филиппа хватало навархов, а Александр, следуя советам старших, назначил начальником над теми кораблями, что доставили его в Азию, среднего сына Пармениона. Тот нашел свой конец рядом с отцом в битве у второй родины Неарха. Критянин ни дня не прослужил в военном флоте, но, тем не менее, похоже, впитал знание моря с молоком матери. Никто из оставшихся с Антигоном македонян не стал оспаривать его командования над приобретёнными скрипящими и протекающими корытами. Посмеивались только.

Частенько разглядывая скрывающуюся в утренней дымке Ладу с высокого берега или вершины строящейся у южной стены гелеполы, критянин задумчиво почёсывал щетину на подбородке (в период осадного одичания позабыл про бритву). Дней десять просто смотрел, прикидывал что-то, а потом, кликнув добровольцев, вышел в море на открытой всем волнам и ветрам десятивёсельной эпактиде и, на удивление безнаказанно, доковылял на ней до самого входа в Театральную бухту, названную так из-за того, что на северном её берегу сразу за городскими стенами стоял театр.

Судёнышко подпрыгивало на волнах, как невесомая пушинка. Половина моряков вычерпывала воду, а критянин, ворочающий рулевое весло, напоминал в эту минуту Геракла, борющегося с Немейским львом. Вылазка прошла без неприятностей, никого за борт не смыло. Селевк высмеял бессмысленный риск, но критянин считал иначе.

– Это возможно.

Антигон сидел за столом и, уперев локоть в блестящую, покрытую лаком крышку, прикрыв нижнюю часть лица ладонью, искоса рассматривал Неарха единственным глазом. Пердикка, подсевший сбоку, со скучающим выражением лица крутил по гладкой поверхности золотую монету. Порывистый ветер тревожил ткань шатра, она слегка подрагивала. Возле подножия центрального опорного столба накапливалась лужица: снаружи моросил дождь.

– Если бы ты вышел в море под парусом… – скептически хмыкнул Пердикка, – а так… Кому ты чего доказал? Не потонул и ладно.

– Это возможно, – упрямо повторил Неарх, – дождусь подходящего ветра и выйду под парусом.

– Давай-давай, – покивал таксиарх.

Антигон покосился на него, убрал ладонь от лица и звонко хлопнул по столешнице. Монетка Пердикки подпрыгнула и, жалобно зазвенев, задрожала, укладываясь плашмя.

– Что там? – спросил стратег.

Пердикка сгрёб потёртый персидский дарик.

– Лучник.

Таксиарх толкнул монету к стратегу, тот поймал, развернул пальцами, хмыкнул. Да, действительно, монета легла кверху выпуклым изображением Дария, стреляющего из лука.

– Ты что загадывал? – спросил Пердикка.

– Я не собираюсь полагаться на случай, – прогудел Антигон и поднял глаза на Неарха, – только одна попытка у тебя, другой Автофрадат не даст. Ты это понимаешь?

Критянин нагнул голову. Антигон все ещё колебался.

– Пять кораблей, – сказал Неарх, дёрнув щекой, – этого хватит. Это возможно.

– Почему ты так уверен, что хватит пяти? – спросил таксиарх, – смотри, какая сырость кругом. Снизу вода, сверху вода, кругом вода. Гефестову жаровню надо, тогда может, что и выгорит…

– Вовсе нет, – невозмутимо возразил Неарх, – в дождь, конечно, не сунемся, слишком рискованно. Смолу, масло, дёготь, паклю – легко достанем. Займется так, что зарево на Самосе увидят.

– Хорошо, – откинулся на спинку складного кресла Антигон, – начнем одновременно. Ты – чуть раньше. Ночью соваться – безумие. До Лады не дойдёшь, разобьёшься о скалы. Выйдешь в море перед рассветом. А как прояснится, двинемся мы. Десять дней тебе на подготовку даю.

Пердикка пробарабанил пальцами по столешнице, привлекая внимание.

– Чего-то сказать хочешь? – поинтересовался стратег, – говори.

– Десять дней даёшь… Не успеем ведь. Мне кажется, этот твой механик – шарлатан. Первый раз он гелеполу строит. Верхние уровни перетяжелил. Нагрузка на катки страшенная. Все скрипит, трещит…

– Успевай! – повысил голос Антигон, – некуда дальше тянуть! Машины с верхних уровней сними. Только одна ведь такая? Чего грешишь на Никомаха? Остальные башни он хорошо изладил? Хорошо. А тут лучше глядеть надо было, мнится мне – на этой гелеполе лазутчики сработали. Я тебе сказал – головой отвечаешь за башни и машины! Спрошу. Со всех вас спрошу, никого жалеть не стану. Избрали меня вождём – не думайте, что я вам брат, сват. Разленились от успехов! Перед Александром бы так не сидел, вразвалку! А ну, марш за работу!

Пердикка подпрыгнул, будто его в задницу шилом укололи и спешно ретировался. Антигон, остывая, перевёл взгляд на Неарха.

– Десять дней у тебя.

Этого человека на рассвете десятого дня привёл Леоннат. Милетянин ночью спустился по верёвке с северо-западной стены и вдоль кромки прибоя прокрался в лагерь Пердикки. Одет перебежчик был не бедно, хотя изрядно перепачкался в грязи.

– Ты кто? – прогудел Антигон.

– моё имя – Главкипп.

– Хочешь что-то сообщить мне, Главкипп? Говори.

– В городе смута, стратег. Кто-то пустил слух, что кончаются запасы зерна. Люди поверили, кинулись к государственным складам. Мемнон толпу разогнал. Кровь пролилась. Злы люди. На персов, на тебя, даже на богов.

– А на кого больше? – спросил Антигон, посмотрев на Гарпала, присутствовавшего при разговоре.

Лицо казначея оставалось бесстрастным.

– Пожалуй, на персов. Потому я к тебе и пришёл. Гегесистрат…