Круги на воде (СИ), стр. 34

Фархад, не решаясь на такое самовольство, пытался отговорить начальника гарнизона, пробудить в нём храбрость и решимость. Однако, сам не обладая в должной мере этими качествами, казначей лишь убеждал Митрану в бесполезности сопротивления.

Тем не менее, Митрана имел для обороны Сард все возможности. Древний город укреплён лучше любого другого в Малой Азии. Ну и что, что людей мало, при необходимости каждый горожанин станет воином. Здесь живёт немного яванов и удара в спину можно не опасаться. Наконец, численность противника иного защитника лишь рассмешила бы: под стены лидийской столицы явилось всего четыре сотни всадников и около тысячи пехотинцев. Курам на смех. Можно до скончания времён сидеть на стенах и поплёвывать на врагов.

Все это, конечно, хорошо, если бы не некоторые, усложняющие ситуацию, обстоятельства.

Во-первых, про Ионию уже можно говорить: потеряна. Почти все города радостно открыли ворота македонянам. Враг осадил Милет и, хотя ещё не подступился к Галикарнасу, участь последнего явно предрешена.

Во-вторых, Милет пребывает в осаде уже второй месяц, Одноглазый, по донесениям лазутчиков, не испытывает недостатка в пропитании для растущего войска и не стремиться губить его в плохо подготовленных штурмах, строя огромное количество машин. Местные яваны оказывают ему безоговорочную поддержку, а персы вынуждены во множестве оставлять свои дома, опасаясь за жизнь. Даже если Милет продержится до весны, Ватафрадата не сможет выйти в море для нанесения удара по тылам Одноглазого. Ведь это означает немедленное падение ослабленного города. Даже удивительно, что он ещё не сдался, учитывая, как много в нём жителей, разделяющих свободолюбивые устремления своих братьев-ионийцев, уже сбросивших персидское ярмо.

Наконец, в-третьих, Митране уже больше десяти дней доносят со всей округи, что дороги Лидии заполонили всадники, собирающие толпы народа в многолюдных сёлах и призывающих к великому восстанию против персов. Дескать, грядёт уже победоносный освободитель Антигон, поднимающий покорённые народы на борьбу. Эллины-ионийцы поднялись, теперь Лидии черёд. Двести лет страна изнывает под гнётом владык Парсы, пора уже сбросить ярмо.

«Вспомните лидийцы печальную участь царя вашего, Креза, заживо сожжённого персами!»

Ну, Креза-то, конечно, не сожгли. Смилостивился Куруш-завоеватель. Да яваны, пламя смуты раздувающие, никому об этом задуматься не дают, знай себе, зверства персов перечисляют. А у местных купцов, да знати, что от старинных лидийских семейств род свой исчисляют, взгляд стал какой-то, подозрительно задумчивый.

Все видел Митрана, все замечал и оттого потерял покой и сон. Внезапно неудобно стало ему на любимой подушке.

Новое войско царя царей не придёт раньше весны. Хшатра, держава Ахеменидов, велика и необъятна. Чтобы собрать силу, способную сбросить яванов в море, придётся немало потрудиться.

Что же делать?

Хитроглазый явана, предложил Митране встретиться. Что же, узнать мысли врага, отобедав с ним – не преступление. Воевать Сарды, имея полторы тысячи воинов… На что он надеется? Явно не на мечи и копья, а значит, стоит поговорить. Глупец тот, кто, имея уши, не желает слышать.

– Воистину, почтеннейший, тебе следует быть осторожным! Боги завистливы, а сей великолепный стол способен, пожалуй, с лёгкостью посрамить пир олимпийцев, вкушающих лишь нектар с амброзией! Пусть их вкус недоступен смертным, зато твоё изобилие и разнообразие бессмертным и не снилось!

Митрана, вежливо кивая каждому слову Лагида, не преминул возразить:

– Пресветлый Михр и Ахура Мазда не обидятся, а боги яванов, полагаю, не обращают свой взор на края, где им не приносят жертв.

– Но ты же сам только что рассказывал мне, как прошлым летом молния ударила в то место, где некогда стоял дворец Креза. Разве это не знамение, ниспосланное громовержцем? Тучегонитель сам выбрал место для храма и указал его. А ты говоришь, не обращают взор…

Митрана продолжал кивать и улыбаться, перебирая чётки.

– Попробуй вот этого фазана, уважаемый. Клянусь, ты мигом позабудешь все свои прежние восторги.

– М-м! Твой повар, почтенный Митрана – величайший из искусников в своём ремесле. Я никогда прежде не услаждал свой желудок столь изысканным опсоном!

– Да, это так. Мне остаётся лишь опасаться, что самому хшаятийе станет о нём известно. Боюсь, в этом случае мне придётся уступить Великому и, хотя я уверен, что он щедро вознаградит меня взамен, мне нелегко будет расстаться с моим поваром. Он обошёлся мне в целый талант и, я ни дня не сожалел о потраченных деньгах.

Фархад спрятал улыбку в густую барашковую бороду и не стал уточнять, что этого повара, принадлежавшего Спифрадате, Митрана присвоил, прослышав о гибели хшатрапавы при Гранике.

Казначей и начальник гарнизона уже второй час вели с яваном пространные беседы, вкушая изысканные блюда, и рассуждая на теологические темы, в которых предавались сравнению схожих черт и различий Аполлона и Митры. Обоим персам до смерти хотелось перейти к делам, но, следуя впитанной с молоком матери вежливости гостеприимцев, они из последних сил сдерживали своё раздражение, наблюдая, как Птолемей беспечно уплетает за обе щеки очередного фазана.

Он, что, поесть сюда приехал?

Сказать, что македонянин удивил их – не сказать ничего. Птолемей с необычайной лёгкостью согласился нанести визит Митране в одиночестве, оставив всех своих воинов за стенами города и даже не взяв оружия. Подобное поведение вынуждало персов ломать голову – кто перед ними? Непроходимый дурак? Сомнительно, что такой мог бы начальствовать над войском. Убить македонянина представлялось делом не сложнее щелчка пальцами, но Митране, почему-то вовсе не хотелось совершать необратимые поступки, последствия которых сложно просчитать. Он слышал краем уха, как рабы-виночерпии, еле слышно перешёптываясь и с опаской поглядывая на богато разодетого явана, обронили слово – «Вэрэтрагна»^[35]. А вдруг и правда? Вдруг, перед ним действительно сидит воинственный бог, который ничего на свете не боится и в любую крепость входит безо всякого войска, распахивая её ворота ударом ноги?

У Птолемея, непривычного к вкушению пищи сидя на коврах за низким столиком, затекли ноги. Сердце его с момента вступления в Сарды билось заметно чаще обычного, но волнения Лагид не выказывал. Он был сама вежливость. Практически не имея прежде дел с персами, македонянин, тем не менее, тонко и дипломатично вёл беседу с прекрасно говорящими на ионийском диалекте варварами, рассыпался в пышных славословиях. Если возражал, то делал это мягко. Поддерживал с воодушевлением. В его поведении восточной неторопливости было больше, чем в самих персах и это обстоятельство начинало Митрану раздражать. Наконец, он не выдержал.

– Скажи, пожалуйста, почтеннейший Птолемей, ведь не праздное любопытство привело стопы твои, да снимет усталость их Хаурвадат^[36], в Сарды?

– Ты верно рассудил, уважаемый Митрана, – важно кивнул Птолемей.

– Что в таком случае, ты хотел бы сообщить нам? Прошу тебя, говори, мы открыли уши и разум для слов твоих.

– Я хотел бы предложить вам, тебе, досточтимый Митрана и тебе, не менее почтенный Фархад, сложить оружие к ногам Антигона Монофтальма, коего мы, македоняне, а так же все наши многочисленные союзники именуем верховным стратегом Азии.

Фархад скрипнул зубами. Лицо Митраны осталось невозмутимым: именно этих слов он ждал.

– Сложить оружие? Разве мы вступили в бой и были побеждены вами?

– Разумеется, нет, – улыбнулся Птолемей, – своим предложением я, как раз, хотел бы удержать вас от бессмысленного кровопролития.

– Бессмысленного? Мы не считаем защиту нашей земли от захватчиков бессмысленным занятием.

– В том-то и дело, уважаемый Митрана, что не вашей. Вас, персов, здесь в Сардах и по всей Лидии – горстка. Одни царские чиновники остались, даже воинов у вас кот наплакал и те, по большей части – лидийцы.