Круги на воде (СИ), стр. 33

– Клянёмся! – склонили головы все трое.

– Лишние рты, – еле слышно сказал Эакид, – да и толку-то с оборванцев…

В отличие от македонской, эпирская постоянная царёва рать не отличалась многочисленностью. Александр с неодобрением поглядел на Эакида.

– Посмотрим, будет ли толк. Эти люди прошли такие испытания, что нам с тобой и не снились, брат. Все свободны. Пока.

Македоняне, кардиец и Эакид поднялись и, коротко поклонившись царю, вышли. Олимпиада осталась.

– Ты колеблешься, Александр, я вижу, – голос царицы несколько смягчился.

– Да, – не стал запираться царь, – я во многом согласен с Эакидом. Зачем нам ввязываться в борьбу за Македонию? Что хорошего эта страна принесла тебе? Одни страдания.

– Ты царь древнего рода, Александр, потомок Ахилла! А кем считают тебя эллины? Козопасом! Варваром! Таким считали и Филиппа, но он сумел поставить их всех на колени.

– Мне странно слышать из твоих уст похвалу Филиппу, Миртала.

– Я ненавидела Филиппа, и буду ненавидеть его, пока дышу, но он – великий царь. Мой сын превзошёл Филиппа во всём, но Александра настигла месть Диониса за разрушение хранимых богом Фив.

– Твой сын мог бы превзойти отца, – поправил царь.

– Превзойти громовержца?! – вспыхнула Олимпиада.

«Ну да, как я забыл…» – усмехнулся царь.

– И кто такой Филипп?! – продолжала бушевать царица-мать, – грубый и хитрый дикарь. Да, он велик, но он дикарь! А мой сын, сын громовержца – слепил глаза всем этим напыщенным эллинам! Свет его славы был способен разогнать ночь!

– «Был», Миртала, в любом случае – «был». А теперь ты жаждешь такой же славы для Неоптолема…

«И власти для себя. Я ведь знаю тебя хорошо, сестра. Сладкими посулами тебе меня не обмануть».

Александр задумался. Воспитанный, как и Миртала, в уверенности, что род Пирридов древнее, славнее и выше всех прочих царских династий, в детских мечтах он видел себя великим воином, раздвигающим границы козьего царства. Но все это лишь мечты. Он знал, что царём ему не быть прежде Алкеты и Эакида. То есть никогда. Возведённый на эпирский трон Филиппом, Александр несколько растерялся, он не был готов к такому повороту событий, но вскоре пришёл в себя. И тогда давние грёзы, казавшиеся несбыточными, напомнили о себе.

Он видел, что Македония устремлена на восток, расширяется на север, подминает под себя юг. Единственная сторона света, на которую не заглядывался Филипп – запад. Вот туда и обратил свой взор Александр. О западе все его думы, мечты и чаяния. Италия, Сицилия… Богатейшие страны. Опасные враги. Но тем и слава больше.

Слава… Имела ли она власть над ним, такую же, как над племянником, который с малых лет сдался ей в безраздельное владение? Они ведь не просто тёзки и родственники. Много, очень много общего меж ними.

Сколько раз уже корил он себя за тот неопределённый ответ тарентинцам, четыре месяца назад приславшим посольство с призывами возглавить эллинские италийские колонии в борьбе с луканами и бруттиями. Если бы не гроза над Македонией… Настроение царя постоянно менялось. То ему казалось, что это тот самый шанс вырваться на простор и стоит бросить все, то в душе побеждали доводы Эакида, уверявшего, что сейчас не время для подобных авантюр.

Александр не сказал тарентинцам ни да, ни нет и теперь метался в четырёх стенах, не находя себе места. Олимпиада прекрасно знала об его устремлениях и потому её последний довод – как грохот могильной плиты, запечатывающей саркофаг:

– Ты уверен, что Линкестиец, окрепнув, поддерживаемый Афинами, не оглянется вокруг и не заметит подле своих границ маленькое горное царство, такое беззащитное в отсутствии своего царя, воюющего на западе? Вспомни Ясона Ферского.

Да, он помнил. Филиппа останавливали родственные связи, а великий фессалиец, не имевший таких ограничений, едва не сожрал Эпир в правление деда Александра, царя Алкеты. Если бы тиран не был убит, как и Филипп, своими людьми, кто знает, где бы сейчас оказался род Пирридов…

Бросать македонские дела просто так нельзя. Александр поднялся из-за стола.

– Я помню, Миртала.

Клеопатра, отослав кормилицу, присела без сна у колыбели, заворожённо глядя на танец пламени свечи. Вскинулась, услышав шаги, подняла глаза и увидела мать.

– Я пришла пожелать спокойной ночи.

– И тебе спокойной ночи, матушка, – тихо произнесла Клеопатра.

Олимпиада, не обращая более внимания на дочь, подошла к колыбели Неоптолема, склонилась над ней, разглядывая мирно посапывающего малыша. Клеопатра, затаив дыхание, следила за матерью, пугаясь холодному блеску её бесстрастного лица. Олимпиада не произнесла ни слова. Потом улыбнулась. Клеопатра вздрогнула.

9. Мидас^[33]

Сарды

Никогда за всю свою жизнь Митрана ещё не оказывался в столь щекотливой ситуации. Какое решение не прими – начинает чесаться шея, предчувствуя встречу с топором. Вопрос лишь – с чьим.

– Что делать, Фархад? Затвориться? Отсидеться за неприступными стенами? Или сложить оружие?

– Ты что же, почтенный Митрана, не надеешься справиться с этой горсткой яванов? – удивился казначей, – посмотри, как их мало!

– Ах, уважаемый Фархад, это же только передовой отряд. Разобьём его, придут ещё и ещё. Разве ты не читал то последнее письмо из Эфеса? Сам Ангра Манью помогает злым яванам: почтенного Сирфака и его сыновей забили камнями, многие знатнейшие и благороднейшие люди разделили их участь. Мои люди донесли, что все города, захваченные Одноглазым, бурлят. Яваны валом валят в его войско, я уже сомневаюсь, что устоит Милет, а ты предлагаешь сопротивляться. У нас меньше тысячи воинов, к тому же всех лучших забрал Мемнон, будь он трижды проклят. Не пойму, почему хшаятийя так возвысил его, вместо того, чтобы укоротить на голову…

– Удивляюсь твоему малодушию, почтеннейший! Цитадель неприступна и запасов достаточно, чтобы продержаться год. А нам следует всего лишь дождаться весны. Ведь хшаятийя непременно пришлёт сюда новое войско и прогонит яванов. Как же ты потом, Митрана, будешь отвечать перед Великим за то, что не удержал Сарды?

– Я маленький человек, всего лишь начальник гарнизона. Великий назначил хшатрапавой Спифрадату и тот должен был позаботиться о сохранности города и казны, но вместо этого он, легкомысленно забрав почти всех моих людей, умудрился умереть, а уцелевшие воины достались родосцу. Какой же с меня теперь спрос?

– Вот так и скажешь палачам, когда с тебя живого кожу начнут сдирать.

– Твои слова, уважаемый, сами, как отточенный кинжал и режут мне сердце! Ты говоришь «подожди». А что же Великий так и не прислал помощь? Ведь уже больше полугода яваны с огнём и мечом идут по нашим землям. Почему флот Ватафрадаты бездействовал до самых зимних непогод? Почему сам каран один за другим Сдаёт города Одноглазому? Что же это такое, как не измена? И в этой ситуации ты убеждаешь меня сражаться? Возьми меч и сражайся сам!

– Это не моё дело, сражаться, – поморщился Фархад, – волей Добронравного^[34] хшаятийи я служу хранителем монет.

– Вот и храни! Я по лицу этого хитрого яваны понял, что Ненавистный шепнул ему на ухо, как велика лидийская казна и как мало её защищает храбрых воинов. Не удивлюсь, что он привёл с собой вьючных ослов больше, чем всадников!

Фархад покачал головой. Сказать по правде, при виде отряда яванов у него тоже душа ушла в пятки, а пальцы сами собой принялись быстро-быстро перебирать можжевеловые шарики чёток. Однако он, в отличие от Митраны, давненько уже начальствовавшего над местным гарнизоном, прибыл ко двору лидийского хшатрапавы прошлой зимой и ещё не успел нажить ощущение всепозволяющей удалённости царя царей. Наместники властителя Азии и многие из их наиболее возвышенных слуг чувствовали себя в своих владениях полновластными господами, умудряясь даже иногда безнаказанно проявлять открытое неподчинение, подобно Артавазде. Удалённость двора позволяла Митране на полном серьёзе рассматривать возможность сдачи Сард, наказание вовсе не ощущалось неминуемым и уж точно обещало быть весьма отсроченным. Шейный зуд, если хорошо подумать, выходил не слишком докучливым.