Последнее желание (СИ), стр. 8

Веду намыленными руками вниз, упругие мышцы перекатываются под ладонями. Поджарый живот, темная дорожка волосков в паху. Спускаю руки ниже, глажу возбужденную плоть. Симон обнимает меня, целует очень нежно, гладит по спине, струи воды падают на нас сверху, смывая пену. Я неторопливо глажу его бока ладонями, облизываю соски по очереди, прихватывая губами кожу, спускаюсь поцелуями к животу, опускаюсь на колени и вжимаюсь щекой в его пах. Ладони забираются мне в волосы, он тихо охает, когда я облизываю головку его члена. Губами обхватываю ствол и вбираю до конца, лаская языком. Помогаю себе руками, двигаюсь плавно и настойчиво, чувствуя губами и языком набухающие вены, ласкаю головку, посасывая. Слышу громкий стон, и пальцы вцепляются сильнее в мои волосы, но я никуда не спешу. Продолжаю изысканную пытку, Симон не выдерживает, подается бедрами навстречу, задавая темп, шепчет бессвязные глупости и трахает меня в рот. Я сжимаю губы плотнее, чувствуя скорую разрядку, он протяжно вскрикивает и кончает.

Проглатываю вязкое солоноватое семя. Любовник отрывает меня за волосы от своего паха, наклоняется и целует глубоко, слизывая с губ вкус собственного оргазма. Вот и помылись.

В паху настойчиво ноет, напоминая мне, что я еще не кончил вообще-то. Тянусь рукой, собираясь разрядить обстановку, так сказать, но мои поползновения пресекают. Симон тянет меня из ванны, мы даже не вытираемся, ласкаемся, пятясь к кровати. Падаем, я оказываюсь на Симоне сверху, я жду, когда он перекатится и окажется надо мной, но меня ожидает сюрприз. Это сероглазое чудо раздвигает ноги и обвивается вокруг меня, такой жест понять неправильно невозможно, но я все равно смотрю в его глаза, хочу подтверждения. Никогда раньше мы не менялись ролями.

— Давай же Ё, хочу тебя, — целует смешно в нос и шепчет, — смазка под подушкой. – А в лукавых глазах только желание и доверие.

Все сомнения разом вылетают из головы, меня хотят, мне доверяют и это восхитительно. Сумбурно чертыхаюсь, нашаривая заветный тюбик, тихий смех вызывает стаю мурашек.

Растягиваю Симона медленно, наблюдая за реакцией, он шипит и извивается, но вот пальцы обнаруживают заветную точку и парень подо мной протяжно стонет. Усмехаюсь, знаю по себе как это. Смазываю себя и начинаю входить, осторожно, но он все равно сжимает простыни в кулаках и матерится сквозь зубы. Потерпи чуть—чуть. Кажется, я это вслух сказал.

Замираю, хочется двигаться, вдалбливаться в горячую сжимающую меня плоть, но нельзя. Выдыхаю сквозь зубы, смотрю в серые глаза, провожу пальцем по сжатым губам, влажный язык мазнул по подушечкам пальцев, жар растекается по всему телу, я делаю первое движение. Как же хорошо, растворяемся в движениях безумно сладких, долгих. Симон притягивает меня за шею, целует, наши языки танцуют в такт движениям тел. Он шепчет моё имя снова и снова, его член трется между нашими телами, я уже вгоняю себя резко и быстро в разгоряченное тело. Он кончает первым, расплескивая жемчужные капли по смуглой коже, я следом, в изнеможении падая всей тушкой на него.

— Люблю тебя Ё, — еле слышный шепот и ладони гладят вспотевшую спину, — верь мне, и я не подведу, — его губы около самого уха, касаются мочки.

У меня ощущение, что он говорит сейчас очень важное, не про любовь, а про доверие. Он теперь часто повторяет эти слова, словно стремится убедить меня в чем-то, о чем нельзя говорить. Прижимаюсь к нему теснее, такой горячий, сильный, мой… хотя бы сейчас.

Впереди осталась неделя моей жизни, и я знаю, как хочу провести её.

========== Последнее желание 8 ==========

Нам недолго в ладонях мечту сохранять

Нам в венки не вплетать травы встреч и разлук

Только не уходи, я боюсь умирать

Только не отпускай моих скованных рук…

Я встречаю восходы и заходы солнца, стараясь не пропустить ни одного мгновения чуда, впитывая в сознание всю красоту момента, которые больше никогда не повторятся. Но как можно наглядеться впрок? Наши ночи с Симоном ненасытные и почти безумные, я так требователен, что изматываю его ласками, а потом он засыпает, когда думает, что я отключился. Но я теперь сплю мало, три или четыре часа в день, да и они кажутся мне непозволительной роскошью. Мы очень мало говорим, все давно сказано. В глазах моего любимого печаль и боль, еле скрытая полуулыбкой и нежными прикосновениями. На себя я предпочитаю не смотреть даже в зеркало, не хочу видеть страх в собственных глазах. С каждым прошедшим днем, с каждой минутой, ускользающей мимо меня в вечность, в мою душу прокрадывается апатия. Возможно — это просто защитная реакция, ведь я знаю, что истерики не помогут, боль не принесет облегчения. Возможно, я… смирился с неизбежным?

И даже злости больше нет. Но, несмотря ни на что, я знаю, что будь хоть мизерная возможность остаться в живых, и чтобы при этом не пострадала, ни семья, ни Симон, я не упустил бы её ни за что. Но чудес не бывает, не в том мире, где живу я. Не для обреченного на смерть.

Я сижу на подоконнике, в чем мать родила и всматриваюсь в предрассветную темноту за окном. Скоро рассвет.

— Ты уже проснулся? — Симон обнаженным соскальзывает с кровати и подходит ко мне. Охватываю взглядом великолепную фигуру и чуть улыбаюсь. Он легонько целует меня и присаживается рядом, обнимает.

— Не спится что-то,— прижимаюсь к нему плотнее и снова смотрю за окно.

— Скоро рассвет.

За прозрачным стеклом простирается берег усыпанный галькой, которую любовно полируют мазки волн, набегающего океана. Наш дом находится на побережье, так близко к воде, так близко к бездонному небу, так близко к свободному ветру. Вот предрассветная мгла светлеет на горизонте, между полоской неба и водной гладью проскальзывает луч и солнце, словно нехотя, выползает, освещая живым сиянием мертвые сумерки. Краски оживают, возвращаясь в этот серый мир, и вот уже оранжевый диск показался над водою, обжигая небо огнем. Вечный круговорот. Солнце будет всходить и без меня, ветер будет дуть и без меня, звезды будут гореть на небосклоне и спустя тысячу лет после меня, как и до меня. В моей душе вдруг наступил покой и страх исчез, сменяясь умиротворением.

Я обернулся к Симону, взглянул в серые глаза, где плескалась боль расплавленной лавой с примесью вины. Провел кончиками пальцев по лицу, остановился на губах, наклонился и прошептал:

— Люблю тебя, — в этот миг я был уверен в своих словах, как никогда.

Симон вздрогнул, посмотрел так пронзительно, словно пытался просветить рентгеном мою душу. Его губы приоткрылись, силясь произнести что-то, но словно не решаясь, в глазах я увидел все непролитые слезы и заткнул ему рот поцелуем. Пусть молчит. Не нужно ему ничего произносить! Меня не станет скоро, а ему еще жить! Я целовал его жадно, и страстно, сладость наших губ разбавляли слезы текущие по щекам моего любимого. Какова на вкус печаль? Теперь я знаю, она горько-соленая, с привкусом несбывшихся надежд и металлическим ароматом крови из прокушенных губ.

Мой любимый оторвался от меня, вытер мокрые дорожки на щеках.

— Сегодня у нас экскурсия по городу, а потом ужин в ресторане. Ты не против? — С тобой хоть на край света. — Спрыгиваю с окна и направляюсь в ванную. Нужно привести себя в порядок.

Через час мы выходим из дома, голодные, словно волки, совершаем набег на ближайшую закусочную. Завтрак как нельзя кстати. Симон заплел волосы в короткую косичку, теперь от его лица невозможно было глаз оторвать. Он опять болтает о всяких пустяках, курит тонкую сигарету и пьет кофе. Белая трикотажная, легкая водолазка с высоким воротом и без рукавов, обтягивает поджарую фигуру, черные узкие брюки подчеркивают стройность ног. Все женщины детородного возраста вокруг нас бросают плотоядные взгляды в нашу сторону, и не только женщины. Впитываю звук его голоса, иногда пропуская смысл сказанного мимо ушей. На мне черные штаны в облипку и серебристая рубашка с косым воротом по последней моде. Я недавно подстригся и теперь голове необычно легко, а короткая челка уже не скрывает глаз.