БЕГЛЕЦ (СИ), стр. 25

Он старше меня, но почему я чувствую себя опытнее? Наверное, у меня меньше иллюзий насчет жизни, чем у него. Вот и все.

— Ты хочешь знать, почему я позволял творить с собой такое? – спросил я громче обычного. Мои раздражение и напряжение последних дней рвались наружу.

— Да, хочу, — блондин подобрался и побледнел, но упрямо сжатые губы выдавали решимость.

— Хорошо, я расскажу, — и неотрывно смотря в медово-карие глаза друга, я начал вещать: – Наказания бывают разными, Дик. Совсем не обязательно рвать человека на куски, чтобы добиться повиновения. Представь, что тебя, предварительно хорошо избив, скрутили четыре человека, потом вкалывают релаксант, очень сильный, и ты бесполезной кучей тряпья падаешь на пол и не способен пошевелить даже веками, но при этом все чувствуешь и осознаешь. — Мои руки потянулись к лицу блондина, остановившись в миллиметре от губ. – Тебя раздевают, в рот вставляют кляп, фиксирующий язык, чтобы ты не смог кричать или откусить его и покончить с собой. Ремни застегивают на затылке. – Я показываю пальцем, где именно. — Затем все тело связывают гибким и очень прочным шнуром с вплетенными в него нитями серебра и титана. Связывают не просто так, а особым способом, перетягивая группы мышц в определенной последовательности. – Указываю на руки. — Руки фиксируют за спиной, запястьями и локтями вместе, заставляя прогнуться в спине. Потом ноги. И вот когда ты похож на перетянутый кусок мяса, и веревки невыносимо жгут кожу, тебя подвешивают.

Глаза Дика расширяются от ужаса, он сидит прямо, руки сцеплены в замок на коленях, и только глаза выдают эмоции.

— Да, — подтверждаю я его догадки. – Тело подвешивают к потолку, заставляя выгнуться колесом. Грудная клетка развернута до предела, мышцы живота натянуты, запястья почти касаются лодыжек. Спина изогнута под невероятным углом, дышать очень тяжело. Напоследок тебе завязывают глаза, и тело лишается почти всех внешних раздражителей, так как в камере, где тебя оставляют, совершенно тихо. Тебе остается только висеть и слушать своё хриплое дыхание и стук сердца. – Мой голос садится до низкого шепота. – Спустя полчаса мышцы всего тела начинают ныть и болеть, вскоре, из-за большого напряжения, начинаются судороги. Дикая боль во всем теле не оставит в покое ни один участок. Судороги участятся, погружая тебя в красный туман агонии, но ты будешь в сознании. Разум начнет соскальзывать, ощущение времени пропадает, и минуты превратятся в часы, а часы в дни. Ты будешь лишь тихо поскуливать, раскачиваясь в пустоте, и молить о смерти. Но молитвы никто не услышит. Боль будет нарастать, релаксант рассасываться в крови, чувства обострятся. Захочется кричать, но тебя лишили даже этой возможности, и нечем облегчить страдания. Ненавистный кляп не дает закрыть рот, слюна стекает по подбородку, судороги волнами проходят по телу, заставляя дергаться. – Я прервал свой свистящий шепот и отвел глаза, не в силах смотреть на друга. Но я обещал рассказать до конца.

Стискиваю руками колени и смотрю в пол, продолжаю:

— Если ты думаешь, что это все, то заблуждаешься. Часа через два тело скручивает паралич в тугой узел. Мышцы каменеют. Боль настолько сильная, что начинаешь терять сознание, но лишь ненадолго, урывками. Для того чтобы привести в чувство, и чтобы веселье продолжалось, тебя обливают ледяной водой, которая кажется раскаленной лавой. Тело начинает бить мелкая дрожь, которую невозможно остановить. Мыслей никаких не остается, только боль качает на волнах. Разум на грани, это почти безумие. Словно стоишь над бесконечной пропастью… хочется сделать шаг… упасть… полететь, вниз… зная, что не имея крыльев, разобьешься! Но ты жаждешь этого! Желаешь разбиться вдребезги на тысячи осколков, чтобы не чувствовать… не быть… раствориться в бездне… Эта грань так близко… но тебе не дают за неё ступить! И ты начинаешь ненавидеть! Всех! Себя в первую очередь! За слабость, за малодушие, за то, что не смог вовремя перерезать себе горло и переступить через инстинкт самосохранения!

Я замолчал, часто дыша, сердце в груди билось глухим прибоем. С трудом расцепил руки, провел ладонями по лицу, снимая напряжение, и вздохнул, горько и отчаянно.

— Будешь слушать дальше?

— А это еще не все? – хрипло переспрашивает бармен.

Я вздыхаю и закрываю глаза.

— Нет, не все.

Пауза. В тишине слышится фоном играющая музыка в клубе, смешиваясь со звуком нашего дыхания. Сайдо так и не пошевелился за это время, примерзнув к столу.

— Я слушаю, — обреченно выдыхает блондин.

— Когда отпускают на пол и развязывают, снимая веревки, ты не можешь двигаться совсем. Тебя оставляют валяться в камере, вынимают кляп, и уже через несколько минут ты начинаешь орать, когда возвращается чувствительность, и миллионы раскаленных игл пронзают тело. Кричишь долго, срывая связки. Потом сопли, слезы текут, не переставая, и ты превращаешься в хнычущий кусок дерьма, готовый на все, лишь бы подобного не повторилось. Потому что знаешь, второго раза не выдержишь и превратишься в слюнявого идиота. Вот, собственно, и все.

Мы молчим долго, никто не решается заговорить.

— Ты не сказал важной вещи… — начинает Сайдо.

Я открываю глаза и замираю под ртутными гляделками.

— Чего не сказал?

— Сколько времени ты провисел там?

Заметил все-таки, дотошный индеец. Мелькнула мысль не говорить, но раз уж начал…

— Трое суток, — выдохнул тихо.

Дик вдруг кинулся ко мне, обнял сильно и крепко, согревая моё промерзшее тело своим теплом.

— Мар, прости меня, идиота! Я больше ничего не буду спрашивать!

Его руки сжимали меня, он бормотал слова извинения прямо в ухо. Я положил подбородок на его плечо, расслабился. Рассказав все это, я вскрыл гнойный нарыв в своей душе, и теперь вся пакость вылилась наружу, но мне полегчало. Думал, друг от меня шарахаться начнет, но никак не обниматься. Глупый Дик. А серебристые прожекторы наталкивали на мысль, что они сами меня спровоцировали на откровенность, и все было спланировано с самого начала, но мне уже наплевать.

— Я не сержусь, — обнял я блондина в ответ. – Только Шмелю ничего не говори.

Он отстранился, грустно посмотрел и взъерошил мне волосы.

— Не скажу, обещаю.

Я перевел взгляд на Сайдо.

— И ты тоже пообещай, что этот разговор останется только между нами.

Индеец долго молчал, решал что-то для себя. Пальцы вцепились в столешницу со страшной силой.

— Хорошо, даю слово. Но чисто моё мнение, я думаю, он должен знать.

— А я думаю, что нет, — отрезал я. – Позволь мне самому решать такие вещи.

— Договорились.

Так у нас появилась маленькая тайна от тигра.

Нервотрепка продолжалась десять дней, мы все ждали чего-то и дождались.

Я считал деньги в кассе, стоя за прилавком, на мне был синий фартук поверх одежды, немногочисленные посетители кафе внезапно резко притихли после мелодичного треньканья звонка на двери, возвестившего о новом госте. Я поднял глаза и замер с деньгами в руках, все мысли выветрились за секунду, кровь застыла в жилах, а по позвоночнику пополз холодок, знакомый запах желтых роз ударил в нос.

Она плыла ко мне неторопливо, цокая десятисантиметровыми шпильками, покачивая бедрами из стороны в сторону. Одетая в черные облегающие штаны с золотой вышивкой и белую блузку с глубоким разрезом, выставляющим напоказ её роскошную грудь в умопомрачительно дорогом белье. Длинные русые волосы крупными локонами, стоившими немалых мук парикмахеру, стелились по точеным плечам. Красивое породистое лицо с тонкими чертами, большими зелеными глазами и ярко накрашенными красной помадой губами, притягивало взгляды. Пухлые губки кривились высокомерной улыбкой. Хрупкая фигура распространяла вокруг себя чудовищную энергию, обволакивающую все вокруг, как паутиной. Воздух сгустился, сбивая дыхание. Мама.

За её спиной около дверей заняли свой пост двое громил в черных очках с бритыми затылками. Её телохранители и по совместительству постельные игрушки. Тор и Веб, я знал их обоих. Один – любитель жестких игр в постели, помешанный на мотоциклах, дорогом виски и кожаных вещах. Мелкие черты лица делали его похожим на хорька, водянистые серые глаза дополняли впечатление. Тор и сейчас щеголял в черных штанах в облипку и жилетке, выставляя напоказ всем желающим литые мускулы рук.