Любовь моя, стр. 123
А я ему отвечала полушутя: «Что‑то мне подсказывало, что и тут тебе не повезет. Может, тому виной застарелый внутренний трагизм в твоих черных глазах?.. Сочувствую. Подлость не забывается. У памяти о ней нет срока давности».
Инна поинтересовалась:
— Какой у него шеф? Боюсь даже предположить. Всех под себя подгребал? Так не удивил. Шеф не уславливался с ним о порядочности… Можно подумать, это первая попытка твоего школьного друга отвоевать право на достоинство. Пора бы уж настроиться… Переменчивость и текучесть образа начальника говорит о богатстве его натуры. И, тем не менее, все помыслы его о деньгах. Он въедливый или скользкий? Сложность его характера испытали на себе многие. Так? — Инна предлагала варианты и оценивающе оглядывала подругу. — Люди везде в той или иной степени одинаковые.
— Какой шеф? Да никакой! И вспоминать о нем не хочу, — разволновалась Жанна.
— Вот и выбрось его из головы, успокойся. Смени гнев на милость.
— Уже сменила.
Со стороны разговор Жанны с Инной напоминал бестолковщину. Но они прекрасно понимали друг друга. Лена, глядя на них сонно размышляла: «В любой области жизни люди бывают всякие. Некоторые, как те ружья, которые никогда не стреляют. Всегда интересны психологические наблюдения над людской породой. Человек, как Космос, до конца непознаваем. Он бесконечно разнообразен в своих проявлениях и трудно предсказуем…»
— Одноклассник говорил мне: «Придет ли другое понимание? Я удивлялся тому, как получалось, что хорошие произведения у нас все же иногда выходили в свет».
— И я ему отвечала: «Тем не менее, насколько я наслышана, ты их там здорово расшевелил, внес свежую струю».
— Книги издаются при попустительстве или при прямой поддержке руководства? — снова вторглась Инна в рассказ Жанны.
— Причем тут руководство? Люди пассивны. Сбиваются в кучки, в противоборствующие стаи, чего‑то там делят, выясняют. Нет, чтобы единым фронтом, в одном направлении! — отрезала Жанна. — Собственно, ты права: многое зависит от головы организации, от его видения себя как начальника, от его целей, — добавила она, успокаиваясь.
— Интеллигентский зверинец, — привычно отреагировала Инна.
— Еще моего одноклассника обижало то, что в родном вузе — он заканчивал геологический факультет — даже в подарок не хотели брать его книги, между прочим одобренные министерством образования как методические пособия. А уж о книжках стихов для малышей вообще говорить не приходилось. Неприязненно встречала его не пишущая преподавательская братия, мол, не за свое дело взялся.
— Зависть. Не филолог, а писатель и поэт, да еще признанный «в верхах». Что тут непонятного? Наливай да пей, — примерила на неудачника свою любимую поговорку Инна.
— …Жаль что рекомендации (даже министров!) быстро глохнут без активности руководства на местах, без рекламы. Здесь приходится рассчитывать только на отдельных, небезразличных, интересующихся новыми веяниями и новой литературой библиотекарей и педагогических работников. Но в основном — очевидная истина — они консервативны. Пока раскумекают… — сказала Инна.
— Да уж с места в карьер не кидаемся, — подтвердила Аня.
— Естественно. С самоуверенностью неисправимых педантов преисполнены уважения к классикам.
— Спасибо, что не сказала «идиотов». А как же иначе? Я сама такая. В первую очередь отдаю предпочтение тому, что создано на века и изучаю тех, чьи имена на слуху. Но Ритины, Ленины и Ларисины книги я читаю детям с превеликим удовольствием и гордостью. Еще год назад имя Лены в литературе для меня ровным счетом ничего не значило, и вдруг… Глядишь, лет эдак через… пятьдесят наши подруги тоже в классики попадут.
— С твоей легкой руки? Им это не светит, — не согласилась Инна.
— Не доживут?
— Не пустят.
— Их тема будет актуальна, пока на Земле существует человечество, а ее яркое эмоциональное воплощение — до тех пор, пока человек будет оставаться Человеком.
— Хорошо сказала, — похвалила Аню Инна.
— Почему в наши библиотеки не берут художественные книги, если они изданы больше пяти лет назад? Можно подумать, что их ценность с годами уменьшается. И в Екатеринбург моя подруга посылала с тем же «успехом». А как же классика? — обиделась за современных писателей Жанна.
— Затрудняюсь ответить. Я первый раз об этом слышу, — сказала Лена.
— Жанна, в чем все‑таки причина трудной писательской карьеры твоего одноклассника? Не угодил? Дорогу кому‑то перешел? Неучтиво повел себя с руководством? Вломился куда‑то не вовремя, некстати? На хвост кому‑то наступил? Он склочный, раздолбал кого‑то вдрызг? Подсиживал, устранял со своей дороги одного за другим? — с удовольствием перечисляла возможные варианты Инна. — Или вопреки бытующему о нем мнению…
— Бог с тобой, — возмутилась Жанна. — Ничего плохого о нем сказать не могу. И почему не пришелся ко двору? Он — душа-человек, бессребреник, немного наивный, добрый. Он долго не понимал, отчего под него подкапываются, почему вокруг него клубятся сплетни, смешки. В своих книгах для детей он весь в детстве, в детских проблемах. Собственно, мне кажется именно такими обычно и бывают настоящие детские писатели: не карьеристы, не подлые, не злые. Да и взрослые…
— Это не тот, что двадцать лет писал роман, но так и не окончил? — насмешливо спросила Инна. — Наслышана. Ты о нем писала Ане.
— Нет. У того как раз есть защитники. А у моего одноклассника уже пять романов.
Инна оглянулась на дремлющую Лену и, не дождавшись ее реакции, сказала:
— Остаются две причины: руководитель боялся его таланта, а значит, конкуренции, либо ждал от него денег. А может, и то и другое одновременно.
— Опять деньги. Представляешь, председатель нарочно дал ему адрес одного знаменитого писателя. Мол, обратитесь за помощью в редактировании и за рецензией, а сам сообщил тому, что будет звонить сумасшедший, будьте осторожны. Вот сволота! (Подонок — мысленно поправила себя Жанна.) Потом по городу слух о нем пустил. И в администрацию его «утка» долетела. От бедняги все стали шарахаться. В общем, уничтожил человека с каким‑то непостижимым злобным торжеством. Вот он — свирепый реализм в действии.
— Ты настолько в материале?.. Фу, пропасть, — нервно произнесла Аня и зябко повела плечами. — Получается, председатель и конкурент — одно лицо?
— Он использовал старый, многократно проверенный жизнью способ из «Горе от ума», — грустно сказала Жанна. — Правда, мой одноклассник по наивности на внутренней стороне обложки своей книги, где обычно пишут аннотации, не упомянул высокое руководство, и это при том, что не позабыл простых людей, на самом деле помогавших ему деньгами. Это ему тоже аукнулось, когда распределяли и «назначали» премии. Это понял и тот старичок-писатель, неожиданно получивший высокую награду за свою не ахти какую книжечку рассказов по причине этой маленькой интриги. Вот так чиновники учат нас «свободу любить» и уважать… себя. Еще Чехов говорил: «Россия — страна казенная. Возмущаться бесполезно». Естественно, что мой знакомый чувствовал себя незаслуженно обделенным. Он «храбро» сбежал в глубокую провинцию, укатил в деревню, ближе к народу, «где поэзией дышит почва и судьба». Такой вот по‑своему гражданский поступок, — хвалой поэту закончила свой длинный монолог Жанна.
— И там, я думаю, на писательском поприще подводных течений и камней ему не избежать, — вздохнула Аня.
— «Высший» пилотаж! Нашумевшая в прессе история? — поинтересовалась Инна.
— Нет, кулуарная. Еще директриса одной библиотеки не покупала его прекрасные книги из личной неприязни к автору. Она, старая прожженная кокетка, глаз на него положила, а он, видите ли, нос воротил. У него от одного только этого воспоминания настроение меркло.
— Ну, это уж совсем… сплетни. Фу ты, какая… — Аню брезгливо передернуло.
— Честное слово.