Любовь моя, стр. 124

— Не надо о таких вещах… Повозмущалась для порядка и будет.

— Но больше всего я переживала за одного героя войны. Грудь в чешуе орденов… — продолжила Жанна.

Лена не выдержала давления негативной информации, и со словами «С претензиями еще не покончено?» встала и, осторожно ступая приставным шагом, сонной, неверной походкой поплелась на кухню попить воды. Плечи ее были устало опущены, спина сгорблена, словно под тяжестью всего ненужного, наносного, онемевшие ноги предательски подрагивали. Аню тронули вяло повисшие руки и ссутулившиеся, будто сведенные судорогой Ленины плечи. Она подумала: «Сколько же боли несет в своем сердце эта женщина, бывшая когда‑то милой, улыбчивой девчушкой»? Инна это тоже заметила. И они с Аней понимающе переглянулись.

Уже в дверях Лена услышала громкий шепот Жанны: «…Смотрины ему устроили, но фейс-контроль не прошел. Ну, ты меня понимаешь. Потому и не печатают. Я ему так и сказала: «Талант еще не дает права попасть в когорту избранных. У тебя не будет жизни после жизни… Чтобы уничтожить о ком‑то память, надо сначала всюду стереть его изображение, потом упоминание…»

Аня заметила:

— Моей подруге дед еще в детстве сказал: «Внешне ты — неудачный гибрид, в отца больше пошла. Посмотрим, что твоей голове от нашей породы досталось. Тебе бы хорошее воспитание получить. Но ведь отчим…»

И Иннин комментарий этой ситуации из‑за приоткрытой двери Лена тоже расслышала: «Та ещё мысль. Занятные декорации, «Веселые картинки!»

Лена вернулась из кухни и услышала продолжение рассказа.

–..Смеясь, он поведал мне, как председатель вручал ему билет члена Союза писателей: «Просто зашел в библиотеку, где у меня была встреча с читателями, и поздравил со знаменательным событием. А через час — я об этом совершенно случайно узнал там же, в библиотеке — в торжественной обстановке должны были вручать билет другому товарищу, который, кстати сказать, ни одной художественной книжки не написал. Так я прорвался в актовый зал, вскочил, запыхавшись, на сцену, сунул в руку ошарашенному председателю свой билет и таким образом вынудил его обнародовать и мое вступление. Деваться ему было некуда. Как он ни скрывал своего раздражения, оно выпирало и хлестало из него. Я не злорадствовал, но был доволен, ловя на себе понимающие, одобрительные или чуть озадаченные взгляды присутствующих в зале знакомых».

— Да… на кого напорешься, — сочувственно отреагировала Инна на откровения Жанны.

— А какие фокусы его шеф выделывал с документами, представляемыми на премию! Изымал с помощью ответственного секретаря из папок рецензии знаменитых писателей и оставлял отзывы простых читателей.

— Душещипательная история! Видно отрицательное в нем возобладало. Говорят, подлинный художник должен быть свободным душой, а тут… Жанна, сломался твой одноклассник? Дошел до ручки?

— Закалился. Четырежды номинировался. Когда он послал на конкурс свою первую книгу, она так впечатлила комиссию, что они за нее дружно проголосовали. Но председатель устроил скандал, и комиссию разогнали. В следующий раз он подговорил знакомого литератора охаять книгу моего одноклассника… Да что там говорить… Наконец, сорвалась у шефа задумка другого претендента протащить. Получил‑таки мой друг свою долгожданную премию. Поддержали его лучшие представители интеллигенции города.

— И ее не отозвали? Вот видишь, смог. Не всем так везет. Может, лучше быть самовыдвиженцем?.. Хотя они через ту же комиссию проходят и без подписи председателя не могут участвовать в конкурсе, — вспомнила Аня.

— А когда еще один мой знакомый стал претендовать на премию, шеф нарочно тянул время, и только в последний день сдал его документы. Их не приняли, потому что секретарь шефа неправильно оформила какую‑то справку. А «поезд ушел». Вот и думай, случайно все произошло или ему нарочно это подстроили? Но он снова подал на конкурс.

— И опять была борьба? — продолжила «дорос» Инна.

— Еще какая!

— Сам подставился. Видно все‑таки где‑то в глубине души он тоже надеялся, что порядочных людей больше? Не по зубам ему оказался ушлый председатель? Или мне рассматривать вопрос много шире? — Инна многозначительно взглянула на Жанну.

— В комиссии мнения разделились. Разрыв оказался минимальным.

— Иногда «расстояние» между кандидатами на премию тоньше волоса. Очень трудно выбрать такого, который устроил бы всех, и чтобы он стал знаковой фигурой или хотя бы считался таковой, — со знанием дела сказала Аня.

— А может, ему подыграли, чтобы не обижать, — не пощадила Инна знакомого Жанны.

— Мне кажется, нечестные победы, как правило, достигаются за счет безразличных и беспринципных людей. Таких легко переманивают на свою сторону более напористые участники конкурса.

Инна никак не отреагировала на «житейским» опытом обоснованное предположение Ани.

— Знакомый Жанны совершенно упустил из виду, что жизнь часто «выкидывает» непредсказуемые финты, — рассмеялась она. — Помните, историю со злополучным писсуаром? Придет время, и он таки возглавит победную строку на всемирном конкурсе шедевров искусства. И этот факт станет лишним подтверждением странности человеческого мышления и абсурдности законов развития общества. А может, инсталляция с кучкой… гэ, или картина, «написанная»… кошачьими экскрементами выйдет на первое место.

— Что станет верхом не только безвкусицы, но и глупости! — вскипела Аня. — Это провокация?

— Посмотрим.

Лена промолчала. Она знала, как остановить подругу.

— Жанна, твой знакомый — бессменный пионер научных исследований или скромный труженик науки? Он на себе не ставит опытов по типу великих врачей или именно эти истории с попыткой получить премию и были его настоящим экспериментом над собой?

Послушай, а как же изречение Пифагора «Наука жить счастливо — жить сегодняшним днем»? Какое же счастье без признания?.. Жить на вулкане противоречий, видеть во всем только плохое, быть аккумулятором проблем, убегать от жизни в свои книги и страдать, страдать… Как выстоять? Уповать на промысел божий? На правосудие? Я не особенно верю в его силу и порядочность. Кто же еще поможет писателю высветить свою индивидуальность?.. Вот так иногда веревочка вьется, закручивается и свивается в петлю… Творческим людям присуща излишняя чувствительность и эмоциональность. Надеяться и верить, что через сотню лет… ой-ёй-ёй. Я преклоняюсь перед такими упертыми, как он, и сочувствую. Для них любая росинка — чья‑то горькая слеза. Хотелось бы, чтобы в плоть и кровь твоего знакомого тоже вошла радость, — сказала Инна.

Аня задумчиво и печально произнесла:

— Пройдет энное количество лет и всё здесь будет погребено: и дома, где мы сейчас живем, и память о нас… На этом месте новые построят… Мрачноватая история. Но это жизнь.

— Обеспокоена памятью «встревоженных веков». Неизбывная тоска, хандра, томленье… Заскулила, — покривила губы Инна.

— Да уж «радостью не вспенилась душа».

— Жанна, стерильные условия никто твоему поэту создавать не станет, даже напротив.

— Жизнь? Вот так мы и оправдываем непорядочность! Знакомый считал себя самым несчастным, затравленным. Но я ему о Мандельштаме и Ахматовой напомнила. Призвала не пасовать.

— Он не готов писать и складывать рукописи в глубокую могилу дальнего ящика письменного стола и надеяться, что после смерти напечатают, — усмехнулась Инна.

— Кого этим утешишь? Измучился, бедный, бороться. Его последние книги несут печать усталости и пессимизма. Глядя на него, мне иногда кажется, что ключевое слово нового времени — одиночество. И это при том, что людям очень не хватает друг друга. А еще уныние, отрешенность и несправедливость.

— Хватит ныть! Идущим впереди во все времена было трудно. «У каждого есть невидимые миру слезы». Кажется, Чехов изрек. Стоит ли из‑за премии так убиваться? Всего‑то кусок картона с печатью и в рамке… Жанна, не сверли меня глазами, не гипнотизируй. Может, твой знакомый не так уж и талантлив? — проехалась по поэту Инна.

— Я, конечно, не большой специалист, — в тон ей ответила Жанна, — но, согласись, сырые яйца от вареных отличаю. Тем более на фоне остальных претендентов.