Колокольня 2002, стр. 7
Она – не моя.
А все-таки виснет рука и плывет у нее по плечу.
Громко и неслаженно
Оркестрик про любовь проголосит.
Зачем она со мной – неважно.
Зачем я с ней – поди, спроси.
Побрякушка
Хоть на палец или в ушко,
Поощряя красоту,
Я куплю вам побрякушку
В промежуточном порту,
Где по-русски, не считаясь,
Я куплю любой ценой,
Чтоб на вас она болтаясь,
Хоть чуть-чуть дышала мной.
Вам – как по снегу полозья –
Палец ей окольцевать.
Но слетит, ударит оземь
И забьется под кровать,
Потому что у торговца
Нехорошая рука:
Он дарить не чаял вовсе –
Он продал наверняка.
Он продал. А сам смеется,
Тормоша ее в горсти:
- Ты гляди, с другим схлестнется,
Потеряет, не найти!
Ты возьми еще хоть пару –
Испытаешь не одну.
Я отдам почти задаром
И, поверь, не обману.
Я о нем, как о болезни,
Расскажу вам, покривясь,
Чтоб, когда кольцо исчезнет,
Оправдались вы, смеясь,
Чтоб как лучшую подружку,
Коль останетесь одна,
Вспоминали побрякушку.
Побрякушку – грош цена.
Та женщина была
Та женщина была отчаянно красива,
Убойна, как дикарская стрела.
И ни о чем большом, особом не просила,
А просто захотела – и была.
И на руке моей большой зеленый камень
Топорщился и зеленел вдвойне.
Я трогал эту женщину руками.
И ей любилось. Впрочем, как и мне.
Та женщина была смешлива и насмешна,
Когда вокруг стреляли кошельки.
И дураки ей мир к ногам бросали спешно,
Богатые и злые дураки.
И камень на руке ехидно и лукаво
Мерцал, ее глазам играя в тон...
Та женщина была красивая отрава,
Всем прочим оставаясь на – «потом».
Та женщина была большим и сладким нервом,
Поклоны принимала за долги.
Я не последним был. И далеко не первым.
Я был у ней за то, что был другим.
И камень – талисман от ран и от болезней –
Сползал с руки, ослеплен и солов.
Та женщина была ночной распутной песней.
Без пенья. Без мелодии. Без слов.
Чайная роза
Бросить машину. Костюм порешить.
Годы отбросить, как тяжкую ношу.
Вырвать у тела, отдать для души
И пошататься почти что гаврошем.
Выбить на картах вокзальных барыг
И принести в дар студентке случайной
Улицы ночью, дома и дворы
С розой ворованной, желтой и чайной.
Выкинуть кольца. Зарыть телефон
И закусить папиросу над спичкой –
Как мне легко будет ставить на кон
И окунаться в дурные привычки!
Будет студентка царапаться, но
Бритвы ногтей бесполезны. И поздно.
Это всего – про гавроша кино.
Воспоминанье под чайную розу.
Бросить понты и холеную жизнь
(Хоть без нее не особо скучаю)
И предложить бы студентке: «Ложись!..».
Но не в постель. А на сердце печалью.
Ведь завтра обратно рванем со всех ног,
Что для души – повздеваем на тело...
Что для студентки из клумбы цветок? –
Чайная роза. Обычное дело.
Я так хотел
В том дворе сирень клубилась
И гордилась всей собой,
И дразнила наготой, и в руки лезла.
И являл большую милость
Дворник добрый и седой
Ради девочки из первого подъезда.
Только ночь –
Букет, как бабочка, слетит к ее двери
И сникнет, дома не застав.
Только ночь –
На все глаза закройте, фонари.
Я так хотел.
Я делал так.
В том дворе сирень клубилась
И красивую ее
Выводили из себя клаксонов стаи.
И кустам кудрявым снилось
Раскаяние мое,
Что ломать ее и лапать перестали.
Только ночь –
А в ней звучит один лишь сладкий саксофон –
Сиреневые ноты через такт.
Только ночь –
Букет, как бабочка, слетает на балкон.
Я так хотел.
Я делал так.
Белый голубь
Ах, как на балконе белый голубь ворковал,
Белый, будто снег, выпал на окно.
Если бы он вправду письма раздавал,
Перепало б мне тоже хоть одно.
Мелочи, пустяк, пару легких строчек,
Он принес мне, если бы хотел.
Просто забирать письма он не хочет,
Просто от кого-то улетел.
Как я верю этой птице, что в чужом дворе
Пары не найти, хоть светлым-светло.
И придется воротиться с грустью на крыле,
И в сердцах потом биться о стекло.
А телефон молчит, говорить не хочет –
Все слова он знает наперед.
Ах, лучше не звонок, лучше пару строчек –
Голубь полетает и найдет.
Не уколет грудь бумаге острие пера,
Мысли, будто птиц, ветром унесло.
И уснет – тобою брошен тоже до утра –
На столе листок, белый, как крыло.
Адрес выводить – с памятью возиться.
Ждать неделю, если повезет…
Ах, лучше не в конверт, лучше – в ноги птице.
Голубь не обманет, принесет.
Локон её волос
Она несла себя легко,
Как белый парус по толпе.
Толпа сворачивала головы ей вслед.
Но ни о чем и ни о ком
в губах ее висел напев,
И разминуться было б нам – так нет.
Все было так. Все было здесь.
Так романтично и давно.
Все как под музыку из глупых оперетт.
И про меня, и про нее –
все оборвалось, как кино.
Нам посмотреть его хоть раз еще... Но нет.
Глаза промчались мимо глаз,
Хоть – не слепой. И – не слепа.
Нырнули горькие духи в дым сигарет.
И разошлись. И нипочем
не догадается толпа,
Чьей эта женщина была. И – нет.
Локон ее волос ласковой белой змеей
Мне угодил на плечо.
Локон ее волос только задел,
Но до сих пор горячо.
Симфонии двора
В переулке, где зыркали фары,
Где косил желтый глаз светофор,
Я слонялся с горластой гитарой
И глядел в ее окна, как вор.
С тихой грустью сиротской гармошки
Теплый вечер был вторить готов.
Но старались одни только черные кошки
В ожидании драных котов.
А забор – не забор без сирени,
Без стыдливо начертанных слов.
Я упал бы пред ним на колени,
Перелез, не жалея штанов.
К этой девушке, глупой и славной,
Я, объевшийся белены...
Да мешает моя окаянная слава.
Да костюмчик трехзначной цены.
Будто в карты стою облапошен –
Нет забора, сирени, окна.
Только хлопает тополь в ладоши,
Да таращится молча луна.
Доминошной столешницы плаха
Отстучала костями по ним.
Но осталась одна полуночная птаха
И поет – нам понятно одним.
Светлые, как с паперти,
Симфонии двора.
Мне их все по памяти
Проиграть пора.
Воробьи
Проститутки на Тверской, как воробьи,
Жмутся с холода к шныряющим авто.
Подобрал бы кто, уж тут не до любви –
Под дождем стоять, распахивать пальто.
Поиграл бы кто хоть в теплые слова
(Ну, какие, к черту, «бабочки» в мороз!).
Где же ездишь ты, богатая братва –
Глазки синие, как медный купорос?
Где бы выловить, чтоб – денег три мешка?
Поделили, всем хватило бы расцвесть.
А что возьмешь с приезжего лошка –
На помаду да на пару раз поесть.
И столичная презлая суета
Не поверит ни слезам и ни словцу.
Время – за полночь. Ну, где ж вы, блатата?
Привезли бы, что-ль, богатую овцу.
Синим пламенем гори она, дыми,
Папиросочка кайфовая в горсти.
На Тверскую со студенческой скамьи –
Мать узнает, зарыдает, не простит.
И красива, и собой не лимита,
И с артистами могла бы покутить...
Может, просто улица не та?
На Лубянскую пора переходить.
Что за осень – на асфальте ни листка,
От неона ночи светлые, как дни.
Вот и розочки голландские с лотка
Тоже маются – приезжие они.
Тоже ввалятся сегодня в чей-то дом.
(Ну какие, к черту, жрицы от любви!)
Принцы... Ротшильды... Но это все потом.
А сегодня – на Тверской. Как воробьи.
Не Джоконда
В напыщенном бомонде,
где люди – пузыри
И табели о рангах –
как «Отче наш»,
Где места нет Джоконде –
художник, посмотри,
Не надобна ни кисть,
ни карандаш.
А дым – он как кулиса:
то нет, то есть.
Поднимется – и тоже
упасть спешит.
Она – хоть не актриса –
но тоже здесь.
Оставь бокал, художник,
бери, пиши.
Прольется свет. Но