Колокольня 2002, стр. 5
В послезвучье возникала темноглазая икона,
И отскакивали пальцы от ладов.
И шептал полночный идол в огорошенное небо
То ли имя, то ли рифму, то ли бред.
И казалось мне, обронит: «Милый мой, сейчас я выйду,
Мне родительское слово не запрет».
Мирно спал киоск с газетой, где объявлен был крамолой
Этот парень, что с пластинки хрипло пел.
Но парили над запретом эта девочка и соло,
И над ними – звезды, белые, как мел.
А вчера на углу, там где очередь кольцом,
Мы столкнулись с ней к лицу лицом.
- Я узнал вас по ногам и духам.
Не узнали и подумали вы: хам!
Вот ведь время лица как подправило –
Ни на ощупь не узнать, ни на глаз.
И разговор у нас по правилам:
Хвастайтесь, я радуюсь за вас!
...Толстый, глупый и довольный, вот он,
Как павлин, как майский мотылек,
Щурится со свадебного фото –
Ваш уже законный кошелек.
А фото мне не нравится, но я совсем не злюсь
За то, что на картиночке не я вас приласкал.
Но в складках платья вашего спит дорогая грусть.
И в кольцах изумрудных – зеленая тоска.
А вчера на углу без запиночки и в лоб
Оценили вы мне свой гардероб.
И что на скрипочках у вас детвора –
То ли дело! – А что я вам пел – мура.
Вот ведь слово – как назло застряло в горле –
Не пропеть, не выговорить враз.
И разговор у нас по форме:
Хвастайтесь, я радуюсь за вас!
...Звоном, хрустом и шуршаньем полный
Снимочек – не взять, не упрекнуть:
Катят вас брильянтовые волны
Золотому берегу на грудь.
А остальное мелочи. И я гляжу вдогон –
Всего тебе хорошего, пей сладко и до дна.
А все-таки та девочка выходит на балкон,
И в платье ее грошевом спит медная струна.
Воспоминание
Смеется девушка чему-то у фонтана,
Ей все обыденное – сказочно и странно,
И провожатый – молод, мил и мимолетен –
Смешит ее стихом на самой верхней ноте.
Талдычат голуби и кланяются низко
На шпаги ног прелестной чудо-гимназистки.
Я – провожатый. В одиночестве – беда нам.
Горит июль. Мы оба в небо бьем фонтаном.
На кон замётано, что юность накопила –
Кривится девушка над горечью у пива.
Слова срываются с проворством воробьиным,
Улыбка мается собой в бокале винном.
И фонари вокруг в почтительном поклоне
Купают ноги в акварелевом неоне.
Две тени сходятся, и путаются космы.
Смеется девушка так ветрено и просто.
Все как в кино. Все на пределе, как на гонке.
И только нет ни тормозов, ни кинопленки,
И за пустяк в душе сражаются армады,
И вкус победы – вкус пронзительной помады.
Смеется девушка чему-то у фонтана,
Ей все обыденное – сказочно и странно.
И весь сюжет случаен, чист и мимолетен.
И оборвется он на самой верхней ноте.
Городской роман
Мы играем в городской роман
С белокудрой лахудрой.
У нее скрипмя скрипит диван,
И будильник душу режет утром.
Бросить бы – не больно-то роман заманчив,
Но что-то есть в них, в этих кукольных кудрях.
Шаркает, пиликает под ребрами шарманщик.
Сладко так пиликает внутрях.
Врет пластинка, перепачкана в вине,
Нерв последний надрывая.
И пальто мое, распятое в стене,
Ищет вешалка другая.
Голосом прокуренным погода ропщет,
Но хлопнуть дверью не поднимется рука.
Брось ее!.. Но жизнь ее растопчет.
Или в рог согнет наверняка.
Мы играем в городской роман
Так азартно и несладко.
И шарманщиков под ребрами шалман
Голосит, хрипит, вопит на все повадки.
Милая, орет будильник, уходить бы нужно.
Но миг побудь еще глуха, раздета и слепа...
Да выгонят тебя с постылой службы.
Сквозь очередь не даст шмыгнуть толпа.
На прощанье
Допьемте – и бывайте.
А время след залижет.
И всё – о вас.
Дворовый обыватель
По сплетням из Парижа
Вам долг воздаст.
Докурим, и пора бы
Вам к имени приставить
«Мэм», «фрау», «мисс» иль «госпожа».
Я верю: в оперении тетерки
Вы мне не повстречаетесь в Нью-Йорке.
Ни сумочной. Ни сумрачной.
Ни судорожно дрожа.
Сподобимся в альбомы
На желтые листочки
Скорбеть душой.
Где старые любови,
Я вам оставлю строчки
Как друг большой.
И обещаю точно
На памятную дату
Вам, «фрау», «мисс» иль «госпоже»,
Чтоб вы вконец Россию не забыли,
Послать вам башмаки с российской пылью.
Вам, лапотной. Вам, лаковой.
Вам, лайковой уже.
А цветы с названьем глупым «флоксы»
На балконе вашем, тут как тут,
Полночью подвыпившие хлопцы
Барышням в букеты оборвут.
Пьяный
Стены ходуном ходят по ночи,
А вдоль них, гляди – царем!
Пьяный, покачайся, в голос покричи –
Может, вместе что с тобой сорём?
Вот такая жизнь – некуда спешить.
Пряник бы – ан нет – палка.
От того душа лопнула – не сшить.
А ведь вещь была. Жалко.
Золото – душа. А ее, как лом,
Без клейма-то ценят в грош.
Холодом от всех, а стакан – с теплом,
Оттого к нему прильнешь.
А людей просить – боже упаси! –
Нрав-то у людей рьяный.
Уж лучше горлохвать, лучше голоси,
Горьконалитой пьяный.
Вот такая жизнь – страшно протрезветь.
День с утра такой дрянной.
Дома – хоть шаром. И в карманах – медь.
А дороги все – к пивной.
Стены ходуном ходят по ночи,
Разевают рты ямы.
Пьяный, покачайся, в голос покричи.
Горьконалитой пьяный...
Троица
Жизнь звучала, как ария,
Как высокий девиз.
Забавлял на гитаре я
Двух прелестных девиц.
И мелодия нервная
Увивалась плющом –
Так мне нравилась первая.
И вторая еще.
Загорелые, гладкие,
Хохотали в луну.
Мне казались мулатками,
И хотел хоть одну.
Что-то пьяное выпелось,
Завело под дугой.
Пел, на первую выпялясь,
А тянуло к другой.
Из июля не вынырнуть,
Из цветочной реки,
Чтоб не всклочить, не вывернуть
Тихих клумб парики.
И чем дальше, тем боязней
Без любви под луной...
Так хотелось обоих мне.
Только, чур, по одной!
И однажды на встречу мне
Заявилась одна –
Разухабистым вечером
Спутал бес-сатана.
И амуры все с луками
Послетались сюда!
И больше я их подругами
Не встречал никогда.
Жизнь – прелестная ария.
И высокий девиз.
Забавлял на гитаре я
Двух прелестных девиц.
Это все не приснилось мне,
Но минуло, как вдох...
Видно, божею милостью
Только в троице – бог.
Шлюха
Что она себе искала –
Бог ее рассудит и простит –
Чехарду и смену кавалеров.
Во дворе ее фискалы
Разбирали хором по кости
С тысячей примеров.
Яд сочился вслед глухо
С языков невест и жен:
– Вот она идет... шлюха!..
Что ты в ней нашел?
Что ты в ней нашел?
Плыл поверх пугливой тени
Отблеск рыжего огня,
Ночь ее тянула прочь от дома.
Мимо черных стен и окон,
Мимо глупого меня,
В теплый летний омут.
А наутро с ней ухарь,
В пальцах крутит рыжий шелк.
– Вот она опять... шлюха!..
Что ты в ней нашел?
Что ты в ней нашел?
Не вела она плечом и бровью
И под руганью плыла,
Стискивая слезы, до подъезда.
Что она себе искала,
Изловчилась, видно, и нашла.
И на том исчезла.
Долго мне сверлил ухо
Всхлип ее в ночи тяжел.
– Вот она опять ...шлюха!..
Что ты в ней нашел?
Что ты в ней нашел?
Через двор плыла,
Собой цвела,
Рыжая. Я по ней сох.
Ветром мне во сне трепал висок
Мой давнишний полуночник,
Мой давнишний полубог.
Шансоньетка
Вечер по стеклу размазан,
На десерт дают стриптиз.
Раздевается не сразу –
Снизу вверх и сверху вниз.
– Ах, какая!.. Ух, какая! –
Языки сощелкали.
В яркий свет себя макая
И глазенки – щелками.
Шансоньетка! Заведенная юла.
Шансоньетка. Не до углей, не дотла –
Выгорает до окурочка.
Дурочка.
Не столкнусь с тобой в метро я.
И не увяжусь пешком.
Здесь ползала землю роет,
Норовит тряхнуть мешком.
И ни слёз в тебе, ни страха,
Ни влечения к рублю.
Ну, давай еще полвзмаха –
И я тебя почти люблю.
Шансоньетка! Заведенная юла.
Шансоньетка. Не до углей, не дотла –
Выгорает до окурочка.
Дурочка.
Но чего