Колокольня 2002, стр. 4
Всех на свете баб подмять готовый,
Золотоголовый и бедовый,
Сплетней уподоблен кобелю…
Сердцу не найдя до сих отрады,
По стеклу алмазом скреб-карябал:
«Айседора, я тебя люблю…».
Русских кабаков без драк не сыщешь.
Серебро стихов – в пропойных тыщах.
Золото волос летит в стакан.
Хор цыганский весел безучастно,
И рыдает поутру участок:
«Люблю Айседору Дункан…».
Выплеснулась синь из глаз, как возглас –
Юношеский пыл – на женский возраст.
Плавает, не топится в хмелю.
Не роман – спанье при всех и в свете
Как стекло алмазом – сердце сплетни.
«Айседора, я тебя люблю…».
Что ж ты, жеребенок, бледно-розов,
Долго ли протянешь под извозом,
Непривычен к окрикам-пинкам?
Мил тебе галоп иль кнут мил злобный –
В имени ее твои оглобли:
«Люблю Айседору Дункан…».
Целый мир готовый взять на глотку,
Волоком тащимый к околотку,
Миром загоняемый в петлю…
Зеркалу свою оставил тайну
Тихо и светло, и так скандально:
«Айседора, я тебя люблю».
В Екатеринбурге
Вечер грустен и без песен вышел как обряд:
Светел, нем и свят – как крест на рясе.
Я бельмом в глазу ночного фонаря
Поторчу и двинусь восвояси.
По памяти, повдоль неонных знаков –
Под пестрой их водой мой путь так одинаков –
На те же улицы гребу, на те же переулки.
Я в Екатеринбу...
В Екатеринбу...
В Екатеринбурге.
Увязался, не отгонишь, пес-мотив простой,
Громыхает цепь стихотворений.
Первая же встречная мне девочка, постой,
Грех не наломать тебе сирени!
Года мои – в горсти изломанные ветки.
Сирень, меня прости, я только что из клетки.
Кричи, закусывай губу, ведь я приписан в урки!
Ах, в Екатеринбу...
В Екатеринбу...
В Екатеринбурге.
И погост, и дом казенный, и церковный звон –
Вот они, бок о бок неизменно.
Вечный Плен с Трезвоном Вечным сменит Вечный Сон –
Прав Есенин: все мы в мире тленны.
Пока же мы не тлен, и наша жизнь не ретро,
Мы – ветры перемен, пусть корчатся от ветра
У пьедесталов на горбу державные придурки.
В Екатеринбу...
В Екатеринбу...
В Екатеринбурге.
День рождения
Вам завтра 25. И званый люд,
Я верю, изойдет на комплименты.
Я верю, треснет стол от вин и блюд,
Собранных соответственно моменту.
Охапкам роз не хватит в доме ваз.
Не хватит слов воздать хвалу фасону.
Меня здесь нет. Но поздравляю вас
Гудком автомобильного клаксона.
Я знаю, грянут вилки и ножи
Почище, чем на поле Куликовом.
И голос из колонок заблажит
О том, что кто-то где-то цепью скован.
И в час, когда затеют перепляс,
Со стенки если грохнется гитара,
Считайте, это я поздравил вас,
Тепло и громко, в самый миг разгара.
Квартирный пес ваш выкупан ко дню,
Надушен, нацелован и – по кругу.
К тому же, он участвует в меню –
Он умный, oн во всем заменит друга.
Но если он на шею прямиком,
Сорвался, ощетинился, залаял,
И если вам в губу вцепился он,
Считайте тоже – это я поздравил!
Я верю, все хлебнут на брудершафт.
Друг друга за грудки никто не схватит.
Никто «ерша» не халкнет, оплошав,
И ни один не ляжет спать в салате.
И вы, блеснув собой (само собой!),
В кругу гостей – большой бриллиант в оправе...
Но если драка, если мордобой,
Вы скажете: «Нас Новиков поздравил!»
Вам завтра 25. Я верю, грусть
Берет, когда пирог в свечах, как ежик.
Я к вам навряд ли в гости соберусь,
Да и навряд ли мне ваш муж предложит.
Но если вы на несколько минут
Сбежите вниз (для вас почти нет правил),
И если вас до завтра не найдут,
Пусть знают: это я пришел, поздравил!
Пять минут ходьбы
Пять минут ходьбы. Солнце спину лижет.
В клумбы пала шерсть лисья.
Церковка звонит, и город снова рыжий.
С жалостью топчу листья.
А раньше было так: зеленый и упрямый,
Грудью нараспах, мне все в поклон столбы.
Да навеселе к рыжей и кудрявой –
Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы.
Пять минут ходьбы. И вот он, переулок –
Фонарям глаза повыбили.
Тих да гладок был, а нынче всклочен, гулок.
Выпью этот гул, пока не выпили.
А раньше было так: здесь загалдят вокзалом,
И родственники все встанут на дыбы.
– Ну, что же ты пришел? Ведь я же все сказала...
– Так пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы.
Пять минут ходьбы. И сирые собаки
Тычутся в ногах мордой.
И город мой – босяк в расписной рубахе,
Пьян, бедов – и тем гордый.
А раньше было так: и праздники – от бога,
И золото погон, и золото трубы.
А теперь одна вот в золоте – дорога.
Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы.
Мне еще по струнам можется наотмашь,
По ветру слова бросая.
Да и сам в какую ни оденусь роскошь,
Голосит душа босая.
И раньше было так: лишь через пальцы свистнуть –
И мир перед тобой... Ах, если бы кабы
Каждому из нас прожитое втиснуть
В пять минут ходьбы. В пять минут ходьбы.
Русские матросы
Удар тугого гонга –
И солнечный закат
На улицы Гонконга
Прольется, как мускат.
Фонарь таверны косо
Стреляет по клешам:
Ах, русские матросы –
Добыча хороша!
Матросы «оф зе рашн»
Пьют в усмерть и до дна.
Здесь девочки все – «Маши»
Сегодня как одна.
Их груди, что кокосы –
Ты бей, не расшибешь!
Ах, русские матросы,
Душа – широкий клеш.
Под знаком Зодиака,
Прибитого в зенит,
«Комаринский» и драка
Так девочек пьянит.
Осилю – не осилю –
Раздам все до гроша.
Ах, родина, Россия!
Ах, добрая душа!
Серебряные склянки
Тилинькают: пора б…
Не всякий из гулянки
Поднимется на трап.
Кому-то альбатросом
Летать за кораблем.
Ах, русские матросы, –
Гульнем, гульнем, гульнем!
Такси
Бесстыжие глаза твои зеленые
Зрачок такси напоминают мне,
Когда он чешет пункты населенные,
Особенно при звездах и луне.
И в них, когда ты жмешься к стойке баровой,
Горит зеленой денежки пожар.
Мы, может быть, сегодня станем парою
Крадущихся по лезвию ножа.
Твой счетчик мертв – все чувства поистрачены.
С них сдачи не дождешься, не проси.
За всё на свете, девочка, заплачено.
Всё в мире – пассажир, и всё – такси.
И в час, когда твой бюст, неоном схваченный,
Зеленый змий сбивает с длинных ног,
Банкнота хрустнет – и за все заплачено.
И на постели гаснет огонек.
Был прав поэт: твой стан – природы зодчество.
Но взять тебя стихами был слабак.
Он врал – тебе не страшно одиночество.
Ты не одна, вас целый таксопарк.
И хоть глаза не всем дал бог зеленые,
(Не ведал, что ли, там, на небеси?)
Все, в древнюю профессию влюбленные,
В ночи зеленоглазы. Как такси.
Скрипач
У самого экватора, в портовом кабаке
Слоняется мотив дореволюционный.
И два десятка слов на русском языке
По нотам совершают в Россию моционы.
В разноязычном кашельном дыму
Скрипач – седеющий повеса.
Он верен городу родному своему,
А потому, а потому
Он через раз вставляет: «Ах, Одесса!»
К любой портовой девочке, любому моряку,
Когда нахлынет грусть или изменит память,
Цепляется мотив к любому языку,
И после слова «ах!..» свой город можно вставить.
Но вот фрегат взял ветер на корму
И в море – с новым интересом.
Он верен городу родному своему,
А потому, а потому
Играет парусом и флагом: «Ах, Одесса!»
За талеры, за доллары, за фунты – не рубли! –
На тысячи манер играть горазды струны.
И лишь в один манер про краешек земли,
Куда закрыли путь, лет прожитых буруны.
Хранит смычок их целую суму –
Блатных куплетов старого замеса.
Он верен городу родному своему,
А потому, а потому
Играет вечное, как море: «Ах, Одесса!»
Во дворе
Во дворе, где радиола на конце иглы держала
Нить мотива и луны лимонный диск,
Пробивал гитарой-соло какофонию квартала
Такт за тактом ливерпульский гитарист.
А потом игла чихала, открывалась дверь балкона,
Дом полночный пестрой