Колокольня 2002, стр. 3
Бог тебе, монашенка, указка.
С легкой, значит, все Его руки.
Мы – другие, мы не верим в сказки –
Гордые без веры дураки.
Мы дерзаем, бьемся и воюем
Что-то в этом мире изменить:
То в огонь свечи истошно дуем,
То истошно силимся звонить.
С левого колена да на право –
Нам не до камней монастыря!
От роду безбожная орава.
В теменище. Без поводыря.
Ксения... Послушница всего лишь.
Безфамильна – имя в мире – тлен.
Может, часть и нашего отмолишь?
Если так, дай Бог тебе колен.
Послушаем магнитофон
Погода – дрянь. И на дороге гололед.
Шныряет «дворник» по стеклу туда-сюда, взад и вперед.
Вот кто-то машет мне. Пожалуй, подвезу.
Я – не такси, но для нее готов на всем газу.
Остановлю. Спрошу у ней перед капотом:
Согласна ли на самый дальний перегон?
Ах, этот холод... Этот транспорт по субботам...
Садись, послушаем магнитофон.
Мне лекарь – музыка, и ночь – всему судья.
На красный свет мой путь опять среди житья-бытья.
На самых диких виражах мотор не глох –
Машина хочет жить как я: на двух, а не на четырех.
Как хорошо, что в эту ночь могу помочь я,
Кто непогодой с теплым домом разлучен,
Кто в свете фар моих всплывает только ночью.
Садись, послушаем магнитофон.
Ну обругай, ну назови меня: лихач.
Нарочно нервы тереблю твои, пуская вскачь.
Гоню затем, чтоб нам не в спину смерть, а в лоб,
И чтоб из музыки тебя сейчас ничто не отняло б.
Кори меня, но не исчезни в вихре мутном
По воле прочих невезений и препон.
Я отпущу педаль, но только рано утром.
Садись, послушаем магнитофон.
Я от тебя на полдороге без ума.
Гасите рыжие зрачки скорей, в ночи дома.
В поклоны рабские ослепших фонарей
Наплюй, машина, светом фар, рубя их до корней.
Как хорошо, что эту ночь мы мечем в клочья
И, предрассудки бросив скорости на кон,
В конце пути оставим сплетням многоточья...
Садись, послушаем магнитофон.
Рояль
Аккорд... И вспомнилось: как жаль,
Тогда вы не были.
И не для вас играл рояль,
Играл для мебели.
В усмешке выбелив оскал
Сквозь дым презрительно,
Он за Бетховеном таскал
По нотам зрителя.
Мешалась фальшь у потолка
С ликерным запахом.
А им хотелось гопака
Вразмешку с Западом.
Чтоб три аккорда на ура
Всех в ряд поставили.
Пассаж по линии бедра
К фигурной талии...
И на локте, ко мне лицом,
Рыжеволосая
Глазела пасмурным свинцом
Над папиросою.
И подпирая инструмент
Пудовой похотью,
На вдох ловила комплимент
В гитарном хохоте.
Она права, на что ей Бах,
Орган прославивший –
Ей ближе соло на зубах
Рояльных клавишей!
Она с собой не унесет
Ни ноты, к сведенью.
И я в отместку ей за все
Лупил в соседние.
Пошла в цыганский перепляс
«Соната Лунная»,
И загорланили: «Эх, раз,
Да семиструнная!..»
Полез частушечный мотив
Из-под прелюдий,
Хлестались к танцам на пути
Носы о груди,
Пошла паркету по спине
В галоп гимнастика,
И восхищались в стороне:
«Вот это – классика!»
Я бил злорадно, от души,
Тряслись берцовые.
В упор шептали: «Ну, спляши!..» -
Глаза свинцовые.
Хватали воздух кадыки,
И бусы бряцали,
И скалил белые клыки
Рояль с паяцами.
И вдруг завыл магнитофон
Протяжно, споено,
И все рванули на балкон:
«Вздохнуть с Бетховена!..»
Аккорд... И вспомнилось: как жаль,
Тогда вы не были.
И не для вас играл рояль –
Играл для мебели.
Стюардесса
Взвыла «скорая» по-бабьи истово,
И пожарные за ней – в хоре.
Ей хватило одного выстрела,
Чтоб в бездонное упасть море.
Поглазеет люд честной тупо так,
Как носилки проплывут с нею,
Как под сердцем корабля – «туполя»
Пыж, измазанный в крови, тлеет.
...Вот она идет.
И взгляды всех мужчин в салоне
На ней сошлись.
Вот она идет.
По чувствам рыцарей на взлет, как самолет.
Ну вот, оторвались!
Всё в порядке. Газ-вода выпита,
И газеты по местам розданы.
Что же ты из колеи выбита,
И лицо твое белей простыни?
Улыбнулась на ходу глупой шутке их,
Возмутилась: «Где хватил, парень, лишнего?..»
Но уперлись два ствола жуткие,
И кулак удар в лицо вышвырнул.
...Вот она идет.
Улыбчива, жива.
Не верит, что угробят.
Вот она идет.
Несет в губах слова. Слова
В обмен на кучу дроби.
Он кричал, обрез в лицо выцелив:
«Этот курс меняю я, только я!..»
Оглянулась – смотрят в пол рыцари.
И пахнула в нос трава горькая.
Эй, мужчины! Кто-нибудь! Вас полным-полно,
А ведь выстрелов лишь два выйдет!
Отнимите!.. А они все – в окно.
Обхватила ствол – и навылет.
...Вот она идет.
Шаги как метроном.
«Кому в полет, прошу садиться...»
Вот она идет.
Под белым полотном. И гнет крыло
Над ней большая птица.
А в дыму у бара по трое, по двое
Совладали мужички с чувствами,
Осуждали подлеца кодлою,
И никто их не считал трусами.
Посочувствовал весь порт перед вылетом:
- Потрепало, как-никак, небо нервы вам... -
Вдруг спросили: «А мужчины, что, были там?»
И сказала тишина: «Не было».
Юродивый
Бомжей похватали. Их меньше стало вроде бы.
В «спецы», в ЛТП и в ИТК.
Церковь. День. И на тебе – юродивый!
Руку тянет мне для пятака.
Существо размера полсаженного,
Серость – от макушки и до пят.
Лоскуток Василия Блаженного –
Истов. Жалок. Голоден. И свят.
…Вижу… Вижу…проглядел убогий…
Грохнул взрыв… и повалилась церковь в ноги…
Не крича… не лопоча...
В ноги… в ноги палача!..
Комсомольской доблести трофеи…
Клочья от Луки и от Матфея…
Клочья Веры!.. Клочья Рода!..
Сатанинское отродие-е-е!..
Помолчи. На рупь тебе, юродивый.
Помолись за Веру. На кошель мой.
Я богатый – мне не подают.
За богатство вечной числюсь шельмой
В этом ошельмованном раю.
Я горстьми швыряю при народе
Клад мой – горьки-вещие слова.
Всяк из нас по-своему юродив.
Русские. Юродивые. Два.
Секретарша
Побьюсь, порвусь и ринусь прочь –
Не пофартило достояться.
Приемные организаций,
На передышку дайте ночь!
В шеренгах мраморных колонн
Я человечек малый, слабый.
К Луне мне ближе, чем к ООН.
Мне в райсобес попасть хотя бы.
От зуба мудрости росток –
Нога прелестной секретарши.
Хоть дважды будь, хоть трижды старше,
Не переступишь этих ног!
И мы вступаем в диалог,
Как дипломаты с маломальства –
На почве глаз, духов и ног
Попасть к высокому начальству.
В шеренгах жмущихся вдоль стен
Я ей противен, как мокрица.
Но надо, надо мне пробиться,
Пусть буду я не джентльмен.
Слежу за царственной рукой.
Я рад: уже не я последний.
И ощущаю: пол мужской
Во мне меняется на средний.
И, наконец, махнула: марш!
Лечу, паркета не касаясь,
На дверь дубовую бросаюсь,
Боготворю всех секретарш.
Благословляю дух духов,
Открывших дверь волшебным духом –
Я долетел до облаков
И подмахнул бумажку мухой.
От гланд ростки ее груди –
Грудное вскинулось сопрано:
- Чего столпились, как бараны!
А ну, за двери выходи!
А ты, пожалуй, приходи.
Ты лучше всех усвоил, Саша,
Что «десять» – это «ноль» с «один»,
Где единица – секретарша.
Цыганка
Цыганка (юбка – хвост павлиний!)
Наманикюренным ногтем
В ладони русла вещих линий
Скребет извилистым путем.
Чтоб в интересном самом месте,
Как на скаку посредь пути,
Душе взамен желанной вести
Споткнуться вдруг: «Позолоти...».
Я знаю: шельма ты, плутовка!
Зажмешь червонец, дунешь – нет!
Но золочу за то, как ловко,
А не за то, как дашь совет.
Два глаза – бусины под лаком –
Цепляют – взгляд не отвести.
Так под дождем глядит собака.
«Позолоти... позолоти...».
И в бесконечно длинной притче,
Свой бред от бабки переняв,
В ладонь, как в душу, пальцем тычет,
На счастье выхватив меня.
Так заговорщески таращит,
Так щурит в трещины глаза,
Что впрямь душе нет бреда слаще,
Чем вся цыганская буза.
Словоохотлива, как сводня,
Она-то знает к сердцу путь:
Чтоб быть уверенным в сегодня,
Знать надо завтрего чуть-чуть.
И зная эту лихоманку,
Глаза под брови закатив,
Споткнется хитрая цыганка:
«Позолоти... позолоти...».
Айседора
Написал на зеркале в гримерной
Золотоголовый парень в черном,
Непомерно влюбчив, в меру пьян,
Первый на Руси, как первый в Риме,
В час признанья прима-балерине:
«Люблю Айседору