Колокольня 2002, стр. 25
Хожу я нервный и смурной –
Куда ни плюнешь – там блатной,
И каждый метит научить и преподать.
Побольше денег нагрести.
Пошире пальцы развести.
А если что – так век свободы не видать!
Хожу-брожу – глаза блудят.
Куда ни сунься – там хотят.
И на углу опять хватают за рукав.
А то ли мент, а то ли блядь –
Мне в темноте не разобрать.
Но денег – дать. А то – и кобра, и удав.
И Зимний взят. И Белый взят.
А в ящик красными грозят.
И сериал. И снова нигеры поют.
Там-там, бум-бум... Бум-бум, там-там…
Как будто я на пальме там,
И мне тоска по ядовитому копью.
Плевать на «Мерс» и на «Картье»,
Не надо шофера с портье.
Начальник Родины пусть пьет еще сильней.
Вчера гимнаста снял с креста
И собираюсь на этап,
Чтоб в школу жизни поступить. До лучших дней.
А на нарах
Печальная мелодия
Со струн катилась, как слеза.
Который год, как в непогоде я –
То снегопады, то гроза.
От случая до случая –
Надежда – писаный портрет –
То исчезает, сердце мучая,
То появляется на свет.
Звенят, как струны голые,
Мне колокольчики-года.
Срываются, как голуби,
И улетают навсегда.
А что еще не выпало,
То ветер, видно, не донес,
Где неба купол выколот
Наколками из звезд.
А на нарах, а на нарах,
На гитарах, на гитарах
Нам сыграют про свободу и любовь.
А на воле, а на воле
Тот мотив, как ветер в поле.
И тюрьма по той гитаре плачет вновь.
Мне в детстве так хотелось папирос
Мне в детстве так хотелось папирос,
Но за прилавком злая тетя Зина
Упорно говорила: «Не дорос!» –
И прочь гоняла нас из магазина.
Нам было западло поднять бычок,
А своровать – недоставало духа.
Нас выручал один фронтовичок,
Подслеповатый и тугой на ухо.
Он нам давал, бывало, не одну,
И так волшебно звякали медали,
Что нам хотелось завтра на войну,
Хоть мы в глаза войны-то не видали.
А поиграть в нее, задрав портки,
Не позволяла школьная опека.
И мы клевали у него с руки
За гильзой гильзу горького «Казбека».
Так время шло, сжигая каждый час,
Семнадцать лет настало под гитары.
Он почему-то помнил только нас,
Хоть мы свои носили портсигары.
Он закурить нам больше не давал
И потемну в гитарном горлохвате
Ни поперек, ни в тон не подпевал –
Сидел курил, как будто на подхвате.
Скумекать было нам не по уму,
Спросить бы раз – не надо дважды в реку –
Чего ж так горько курится ему,
Что поделиться хочется «Казбеком»?
В руках его наколочная синь
Нас ни теперь, ни в детстве не пугала.
Нам ничего не стоило спросить.
Но он молчал. А время убегало.
И как-то раз растяпа почтальон
Случайно синий ящик перепутал,
И все, что должен получить был он,
Попало в руки запросто кому-то.
Потом еще кому-то. И еще.
Казенный бланк и текст без кривотолка,
Что он не враг, что он уже прощен.
К тому печать синее, чем наколка.
Потом попало наконец к нему –
Клочком, как этикетка от товара.
Он кашлял в упоительном дыму,
Скрутив в нее табак из портсигара.
Похрустывали пальцы на руке
Вдали от нашей ветреной ватаги.
Есть прелесть, несомненно, в табаке.
Но больше, видно, все-таки в бумаге.
Слава богу, за забором...
Слава богу, за забором
Был не долго я –
Шесть годков промчалось скоро,
Вслед не охая.
Я иду, дымлю сигарой
И плюю в дорогу.
Я откинулся не старый.
Слава богу!
Письма в руки мне носили
Кумы-клоуны.
В них листки в дожди косые
Разлинованы.
Перемараны цензурой –
Зря клялась девчонка та.
В них любовь цензурой-дурой
Перечеркнута.
Лучший лагерный художник
В краски броские
Рисовал портреты-рожи
Все ментовские.
Если б карточка была,
Я б портрет изладил
Той, которая ждала,
В Север глядя.
Ты мне, дядя-вертухай –
Грива сивая –
На прощанье помахай
Справкой-ксивою.
Я пойду, тряхну гитарой –
Баб на свете много.
Я откинулся не старый.
Слава богу!
Воровать — не наживать
Ну когда же все от жизни заберу я –
Все ворую, да ворую, да ворую.
Ах, воровать – не наживать,
Поворуешь и опять
Завтра снова, завтра снова начинать.
Ну когда сердечной раной заживу я?
Украду тогда с небес звезду живую.
Ах, воровать – не наживать,
Поворуешь и опять
Завтра снова, завтра снова начинать.
А той звезде моих карманов было мало –
У меня она еще покой украла.
Ей воровать – не наживать,
Поворует и опять
Завтра снова, завтра снова начинать.
Чем кручиниться, ходить с печальным взором,
Порешил я жизнь прожить фартовым вором.
Ах, воровать – не наживать,
Поворуешь и опять
Завтра снова, завтра снова начинать.
А в последний день, что в жизни даст господь мне,
Украду ль я свою душу в преисподне?
Ах, воровать – не наживать,
Поворуешь и опять
Завтра снова, завтра снова начинать.
Лифтёрша
Жила в полуподвале
Лифтерша тетя Валя,
А с нею вместе взрослый жил сынок.
Он налегал на кашу
И вымахал с папашу,
И помогал мамаше всем, чем мог.
За то, что папа маму бил вот здесь, в полуподвале,
Сыночек папу с корешем живьем четвертовали –
Хороший, в общем, добрый был сынок.
Во время перестроечки
Он спал в тюремной коечке –
Червончик за папашу отбывал.
Но в лифте ездил дядя,
Который мамы ради
Всё это дело в урну заховал.
И вот вернулась к Ванечке проказница-свобода,
А папа был в гробу уже тому четыре года.
И Ваня снова – шасть! – в полуподвал.
Ах, дело молодецкое,
Ах, выпуклость недетская
Ему явилась в лифте как-то раз.
Прошлась, вихляя бедрами,
И страсть руками бодрыми
Схватила Ваню крепко в тот же час.
И с этой страстью Ванечка в обнимку ночевали
В холодном, неприветливом и злом полуподвале,
И понапрасну мучили матрас.
Но жизнь-то – «фифти-фифти»,
И как-то в этом лифте
С ней Ванечка до полночи застрял,
Он делал к ней движенья,
Он делал предложенья,
И этим, безусловно, покорял.
И он признался ей в любви легко и неформально:
Всего два раза спереди и один раз нормально –
На чем внимание особо заострял.
И надо здесь сказать бы,
Что дело вышло – к свадьбе,
Пять лет тому, как папа был в гробу.
Ведь мама меж стропила
Тот лифт остановила
И тем решила Ванину судьбу.
И ездит теперь Ванечка на «Мерсе» да на «Порше» –
Ах, вот что значит вовремя не спящая лифтерша,
Пусть даже с тремя пядями во лбу.
А папа им завидует в гробу.
Ай, мама-джан
На рынке лучше баклажан
Я торговал бы до сих пор.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Зачем сюда я сел, как вор.
Я сел сюда не за кинжал,
Не взял чужого ни рубля.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Будь проклят этот конопля!
Будь проклят этот анаша –
Какой, в натуре, разговор.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Сам не курю я до сих пор.
Вчера Ахмед с тюрьма бежал,
Все у него теперь ништяк.
Ай, мама-мама-мама-джан –
Стоит на вышке наш земляк.
Мне мент-начальник угрожал,
Сказал, меня посадят в БУР.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Там держат в клетках всех, как кур.
Я в лазарет три дня лежал,
Три пайки прятал на побег.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Поймали суки – выпал снег.
И вот я снова – каторжан,
Мне год добавят или два.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Болит, в натуре, голова.
И режет мне сильней ножа,
И давит мне больней петля.
Ай, мама-мама-мама-джан,
Будь проклят этот конопля!
Девочка мне писала
Забуду первый срок едва ли –
Он снится мне во сне.
Когда его давали,
Семнадцать было мне.
И с этим сроком я на пару
Поехал далеко.
И что такое нары,
Усвоил я легко.
А сердце мне грусть,
Сердце мне грусть кусала.
И прыгал во сне под откос я на всем ходу.
А девочка мне,
Девочка мне писала:
«Куда ты уехал? Зачем ты уехал? Я жду».
Так год прошел – большой и серый,
Без птиц и без тепла.
И самой высшей