Колокольня 2002, стр. 22
– Это мой-то сын беспутный Петр!
Ну-ка, живо слазь с яё, сынок!
Выводи сюда ее, Петруха,
Я сейчас вас мигом разведу,
И чтоб в нашей хате ихним духом
Не запахло в нонешнем году!
Да я сейчас про все ее изъяны
Перечислю прямо по пальцам.
А ну-ка, марш отселе, обезьяны,
Походите, змеи, без кольца!
Забирайте с вашей малохольной
Из петровой спальни все, как есть!
Нам не надо – «антиалкогольной»!
Мы свою сыграем, честь по честь!
Сказка о козлике
Жил у бабушки козлик неброский,
Был облезлый, хромал и болел.
Не взгляни на него Кашпировский –
Безусловно, давно б околел.
Но взглянул на него он из теле –
Лишь глаза к переносице свел,
Как почувствовал жжение в теле
И подернулся шерстью козел.
Поглядел дядя Толя суровей,
Меж зрачками сверкнула дуга,
И сейчас же с приливом здоровья
Укрепились козлячьи рога.
Затвердели козлячьи копыта,
Залоснились от жира бока,
И проблеял козлище сердито:
«А подать мне сюда Чумака!»
И сейчас же, как будто с привязи
Посрывались, не чуя удил,
Полетели флюиды на мази,
И поток их козла зарядил.
И без крика, скандала и шума
Улыбнулся светло козелок,
И сказал: «Не мешало бы Джуну.
Собирает пускай узелок».
Эх, чего же тогда не взбесил их
Беспардонный козлиный нахрап?
Залечили его с полной силой
Безо всяких примочек и трав.
И расставшись с телесною мукой
С их гуманной и легкой руки,
Прогнусавил он следом: «А ну-ка,
Подавай человечьи мозги!»
Святый долг – Гиппократова клятва.
По святой простоте, не со зла,
Под мозги человечьи ребята
Зарядили мякину козла.
И запрыгал козел, заторчался,
Поумневший, проблеял: «Ура!»,
Снес ворота и в люди умчался
Навсегда из родного двора.
С той поры он живет – то, что надо!
Мир почуяв мозгой наконец,
Он теперь человечее стадо
Заряжает мозгами овец.
Обучает их разным коленцам
При посредстве заряженных слов.
Обращаюсь ко всем экстрасенсам:
«Никогда не врачуйте козлов!»
Косой
Она стригла ему волосики
И ножницами – чик-чик-чик –
Пырнула в глаз, и стал он косенький –
Хоть стой, хоть падай, хоть кричи!
Свою вину она тогда уже
Сняла, хоть, в общем, неспроста
Пырнула в глаз. И стала замужем.
Заместо Красного Креста.
А после жалила осой:
– Ты искалечил жизнь мою!
Забрали черти чтоб тебя
В машину с красной полосой!
Косой!
Проси покоя – не допросишься.
И угождай – не угодишь.
То, мол, чего все время косишься?
То что, мол, в оба не глядишь?
То камбалой косою выглянул,
То глаз закатишь – как циклоп.
Второй тебе хоть кто бы выклюнул,
Чтоб не выкатывал на лоб!
Ой, поплатилась я красой,
Сгубила молодость мою!
Забрали черти чтоб тебя
В машину с красной полосой!
Косой!
Скандал по поводу по разному –
Какой уж в доме тут – «глава».
Мужчине трудно одноглазому,
Когда у бабы целых два.
От оскорблений невменяемый,
Неполноценным быть устав, –
«Давай-ка, стерва, уравняем мы!» –
Сказал он, ножницы достав.
Я перед господом, босой,
Уж оправдаюсь как-нибудь,
А ты, косая, не забудь:
Не щеголять тебе красой,
Косой!
Парикмахер
Парикмахер модный очень –
С ним вся звездная Москва.
Клюв у ножниц так заточен –
Чирк! – и спрыгнет голова.
Он закрутит, он забреет,
Он закрасит завитки.
Бабы в кресле розовеют,
Голубеют мужики.
Парикмахер – он полдела,
Вслед за ним идет портной.
Он перед мужского тела
Тонко чувствует спиной.
Он пришьет к штанинам рюшки
Да и вежливо – взашей,
Ведь он – Елдашкин, он – Вафлюшкин
(Не без Зайцевых ушей).
Вслед за этой чудной парой
Выступает режиссер –
Он чувак закалки старой,
Он читал про трех сестер.
И про вешалку в театре,
И про маму-Колыму,
Где «дон Педро» «дона Падре»
Не уступит никому.
А в конце всего такого
Голубой экран ТиВи
Вам покажет голубого
Прямо в розовой крови.
Заикаясь и робея,
Пресса вденет в эполет.
Я один не голубею.
Потому в экране нет.
Гимназистка Люся
У гимназистки Люси
Щека косит во флюсе,
И к Люсе не приходит кавалер.
А гимназистка Бэла
На обе щеки цела
И в этом смысле Люсе не в пример.
А гимназист Абраша –
Для Люси нету краше –
Сегодня ночью к Бэле приходил.
Он мальчик аккуратный,
Способный, но развратный:
Он Бэлу разлагает у перил.
Вот-вот прольется кровь,
Скандалы на скандале.
Но верить девочки в любовь
Еще не перестали.
А мама Люси – дама,
Коварна и упряма,
Чтоб не украли дочки жениха,
Идет за ним украдкой
С улыбкой очень гадкой,
Чтоб вывернуть Абраше потроха.
Но божий суд – он выше.
Они мамашу слышат,
И, титьку сняв с Абрашиной руки,
Ревет белугой Бэла:
«Ты, мама, охренела!» –
И падают Абрашины портки.
Вот-вот прольется кровь,
Скандалы на скандале.
Но верить девочки в любовь
Еще не перестали.
А отчим Люсин, Мойша,
У него мозгов побольше:
Пока супруга рыщет, как МОССАД,
Жалеет Люсю очень,
За флюс ее щекочет
И запускает руки в волоса.
Всем хватит канители,
И все вокруг при деле.
И только мама Люси не у дел,
Хотя с привоза Ёся
Ей вполцены приносит.
Но я сказать про это не хотел.
Примадонна
«Примадонна» рыжей гривой гонит бриз,
Сучит ляжками.
А вприпрыжку с ней неистовый нарцисс
Под блестяшками.
А еще кордебалет, а на лобках –
Бирки с ценами.
И на махах все летят, как на пинках,
По-над сценою.
И фонтаны световые кверху дном
Бьют, как мочатся.
И глазеет городской Великий Гном –
Просто хочется.
Расстелили над озимыми брезент,
Мнут-кобенятся.
Вот вам, матушка Россия, и презент.
С возрожденьицем!
И затянутый в гипюре, стар и гнил,
Весь – в приказчика,
С головой дырявой истовый дебил
Прет из ящика.
Зимней вишни наглотался – не пропал
Босоногонький.
Что ж ты, матушка Россия? Это бал.
Хоть убогонький.
Мне витрины городские – зеркала.
В них не молятся.
И душа моя – ан тоже из стекла –
Пни – расколется.
Но порежется с осколков целый мир,
Сладкий-лакомый.
Что ж ты, матушка Россия, этот пир –
С вурдалаками?
А у девочки глазастой
Бьют ресницы, бьют, как ласты.
И плывет она глазами
По соленой по воде,
Где нарядами из тины
Щеголяют арлекины,
И кудахтают фрейлины
В позолоченной узде.
Про водку
Все вытерпит мужик исконно русский –
Проматерится, разве что, вполглотки,
Коль нет обуток или нет закуски,
Но не потерпит, если нету водки.
Что врать – мы все корнями от сохи.
Чьи глубже только, чьи помельче.
Но все мы над стаканом – мужики.
Нам всем стакан бывает, как бубенчик.
Известно с самой древности, что пьет
Запойней всех мужик бесштанный самый.
И напоказ стакан последний бьет,
И поминает непристойно маму.
Здесь горечь вековая и тоска
Замешаны на ухарстве лубочном –
Нам антиалкогольного броска
Так просто не осилить, это точно.
Любых страстей, любых примеров тьма
Не в силах сбить простейшую из истин:
Мужик запойный пашет задарма,
Отдав за водку все свои корысти.
А споенный, когда уж не до дум,
Он виноват и совестлив по-русски.
И пашет триста с лишним дней в году
С надеждой, верой и любовью. Без закуски.
Четыре зуба
Зуботехнику Марине
Летит душа, как под гору телега –
Чем дальше вниз, тем громче и быстрей!
Что станет с ней, скажи, в конце пробега,
Когда замрет у адовых дверей?
В каких летах она оставит тело:
Увядшее иль в полном цвете сил?
Какая разница, казалось, нету дела,
Коль жизни путь уже отколесил.
Но мне, скажу, есть разница и в этом,
Поскольку мне предписан только ад
(Как, впрочем, всем порядочным поэтам!),
А посему безмерно буду рад
Иметь не торс, не бицепс – это грубо! –
Они в аду мне просто ни к чему –
Хотел бы я иметь четыре зуба
Фарфоровых и вечных потому.
Замешанных на самых прочных глинах.
Два – вверх, два – вниз, или четыре в ряд.
Неважно. Были б копией змеиных.
А яд найду. Весь изойду на яд.
Чтоб всех, кого при жизни не дожалил,
Дожалить здесь уже наверняка,
Кто в креслах свились толстыми ужами,
Погрев на мне змеиные бока,
Почувствовали: рано в ад столкнули –
Я здесь в аду моложе и сильней.
Меня теперь