Колокольня 2002, стр. 16
С отметиной на лбу.
Все движемся. Уже до третьей тыщи – шаг.
За столько лет – впервые.
И как велела певчая душа,
Пою свои куплеты дворовые.
И верю, не придут
И не отнимут строчки.
И в ночь не уведут
К тюремной одиночке.
Христос и тот за заповедь
Прощать до стольких раз,
Готов и нынче залпом пить
За милосердных нас.
За то, что жили – маялись,
Кручинились и славились,
За то, чтобы покаялись,
Не завтра, а сейчас.
Все движемся. До святости икон
Дойти б умом. А не как есть – ногами.
Чтоб бег начав со стремени верхом,
Не кончить тараканьими бегами.
Из всех на свете стрел
По мне – Амура стрелы.
Ах, как бы я хотел
Лишь ими пичкать тело.
И бунтовать, и струны рвать
За все, что в сердце грел.
И все на свете согревать
Во имя этих стрел.
И чтоб в глазах той девочки
Так и остаться неучем.
А остальное – мелочи.
Так, видно, Бог хотел.
Поросячий рай
Время брыкается – да идет,
Уминая, как Молох, нас.
А в Кремле, вишь, опять идиот.
Ах, впрочем, в первый ли это раз.
Сабля-меч из папье-маше,
Треуголку скроив в треух,
Он мирянам свербит в душе
И гоняет дворцовых мух.
Господи, боже мой, боже мой,
Рубится в пух и прах.
Бьется, как конь стреноженный,
Ветер в его вихрах.
Время мается да орет,
Все на свете крестьми крестя.
Вишь, сундук?.. А вокруг ворье.
Здесь, в России, оно в гостях.
На заморских фамилий рой
Все поделено на паях.
А в Кремле, вишь, опять герой
Рубит шашками в «чапая».
Господи, боже мой, боже мой,
Хоть ты в иерихон сыграй.
Про рай с поросячьими рожами –
Про Поросячий Рай.
Время морщится, да свистит,
Да над каждой хрипит верстой.
А в Кремле, вишь, опять трансвестит,
Политический, не простой.
Что осталось ему? Дожить.
Веет холодом от корон.
Но над скипетром он дрожит
И вцепляется с хрустом в трон.
Господи, боже мой, боже мой,
Пошли нам прозренья для:
Что ж они так похожи,
Как все кирпичи Кремля?
Попрошайка
Мир играет в цифры, в буквы,
В званья, в должность или в чин.
Мир играет даже в куклы
Всех цветов и величин.
Кукол разных-всяких шайка
Ходит-бродит по земле.
А я кукла-попрошайка,
Я живу себе в Кремле.
Я протягиваю ручку –
Научилась – будь здоров! –
Выпрошать себе получку
У заморских спонсоров.
А попробуй, помешай-ка –
Полыхнет огнем земля!
Я ведь кукла-попрошайка
Из могучего Кремля.
Все могу я быстро, ловко –
Кто с такими пропадет?
Только дочь моя, воровка,
Все добро мое крадет.
Вот и ходят разговоры
И плодятся за спиной,
Что за мной все куклы-воры,
Как за каменной стеной.
Ну да черт с ним. Пусть воруют.
Не мешали бы просить.
И живут себе – пируют
На земле, как в небеси.
А попробуй, помешай-ка –
Вмиг огрею булавой!
Я ведь кукла-попрошайка
С гордо поднятой главой.
Но постарела я, опухла,
И мерещится под век,
Будто я совсем не кукла,
А почти что человек.
Будто я и не просила.
Будто я и не крала.
Всю одежду я сносила,
Остальное пропила.
Так подайте ж на заплаты,
На прикрытье наготы!
Пожалейте, супостаты,
У последней, у черты!
Я б, быть может, не просила,
На чужое заря пасть,
Просто в матушке России
Больше нечего украсть.
В обетованной стране
В обетованной стране
Встретились мы – одногодки.
Ах, не видались, поди, уже тридевять лет!
И подливает он мне
Из принесенной мной водки.
Все у него хорошо.
Все, что искал, он нашел.
Все хорошо. Только Родины нет.
А ночь – будто омут в реке.
И стынет луна на удавке.
И говорит он в хмелю: «Я назавтра возьму пистолет...»,
А завтра он впрямь с ним в руке,
Только на бензозаправке.
Все у него хорошо.
Все, что искал, он нашел.
Все хорошо. Только Родины нет.
И иноземка-жена
Над переводом хохочет.
И я ей пою прямо в бюст – как подпивший корнет.
Но вдруг исчезает она –
Ей хочется в дансинги ночью.
Все у него хорошо.
Все, что искал, он нашел.
Все хорошо. Только Родины нет.
Ударим в гитару потом.
Трясьмя затрясутся стаканы.
С блатными куплетами выйдет гремучая смесь.
И грудь осеняя крестом,
Он вдруг разрыдается спьяну,
Что все у него хорошо...
Что все, что искал, он нашел.
Что все хорошо. Только Родина – это не здесь.
Стенка
Вот и снова на потребе
Всё, от кистеня до петли.
И кликуши, как один – в стаи.
Вот опять в свинцовом небе
Алюминиевые журавли,
А мундиры и поля – крестами.
То ни маневрами не кличут, ни войной.
То за красной, за набыченной стеной
Пьют, воруют, лаются!
А Россия, как подстилка (не жена),
И заложена, и перепродана,
Перед стенкой мается.
И опять у трона с ложкой
Весь антихристовый род –
Поживиться, пожидовиться, пожамкать.
Об Царь-пушку точат рожки,
Чтоб Царь-колокол – в расход! –
Не в своей стране, поди, не жалко.
Как проказа, как холера, как чума.
И Россия через то – хромым-хрома –
Мрет, дерется, кается!
И война одна – как мать родна.
Кровку пьет, да все не видит дна.
Да пред стенкой мается.
Отрыдают бабы в землю
Под салютные хлопки
И затянут на душе пояс.
И солдатик, что не внемлет,
Вознесется в ангелки
И прольет на Русь слезу-горесть.
А за стенкой на зачумленных балах
Помянут, да и запляшут на столах –
Сожрут, споют, сбратаются!
А Россия с голодухи вся бледна,
Присно крестному знамению верна,
Перед стенкой смается.
Ах, война
А войну войной никто не называл,
Окромя солдатиков.
А тыловой мордастый генерал
Слал все интендантиков
Документики сшивать –
Листики пролистывать.
Ах, война – родная мать –
Воровать да списывать.
Да тех солдатиков сложить
В цинк по обе стороны,
Да о потерях доложить –
Мол, не склевали вороны!
А им, солдатикам, весной
В землю так не хочется…
Ах, война – карга с косой,
Сука да наводчица.
А им в ушаночке – звезда
С лапами поблюсклыми.
Да им до Страшного Суда
Оставаться – русскими.
Что ж друг друга мы опять
Пожирали поедом?
Ах, война, ядрена мать –
Барыга с магиндовидом.
А теперь-то им куда
С ремесла заплечного?
Чай, во лбу-то их звезда
Не шестиконечная.
Им теперь что белена,
Что розочки с иголками…
Ах, кремлевочка-война –
Вахтеры с треуголками.
Им теперь весным-весна,
Как невеста в копоти,
Та, что в лодке без весла
Кружит в вечном омуте,
И швыряет в рот песок,
И стирает мелями…
Ах, война – юнца висок.
Теплый. Да простреленный.
Страна всеобщего вранья
Уже не врут, не лгут, не брешут,
А льют помои через темечко страны.
Уже не мнут, не бьют, не режут,
А норовят тишком пальнуть из-за спины.
А в телевизоре одни и те же рожи –
Вижжат, басят и буратинят голоса.
И все похожи. И все похоже
На попугайно-канареечный базар.
Уже не йдут, не прут, не скачут.
Уже вертляво и стремительно ползут.
Не огорчаются, не охают, не плачут,
А всё терзаются и всё нутро грызут.
А в телевизоре смешно, как в зоопарке –
И так же пахнет, и такая же неволь.
Да депутатишки, что мертвому припарки –
Играют доктором прописанную роль.
Уже не квакают, не хрюкают, не квохчут.
Уже вороны перешли на волчий вой.
Не осаждают, не сминают и не топчут –
Уже вбивают в землю прямо с головой.
А в телевизоре цветные педерасты
Вопят и скачут, да и водят хоровод –
Беззубы, стрижены, гривасты и вихрасты –
И кто кого из них – сам черт не разберет!
Уже не чествуют, не здравят и не славят.
Уже развешивают тихо ордена.
Не назначают, не снимают и не ставят,
А поднимают и вдевают в стремена.
Уже давным-давно не пахнет россиянством,
И не поймешь теперь, где гусь, а где свинья.
И всем присвоено еще одно гражданство:
Я – гражданин Страны Всеобщего Вранья.
На смерть А.Д. Сахарова
Все так и было. Кричало быдло,
В собачьей стойке изготовясь.
Над головой трясло и выло,
Порвать готово седую Совесть.
Вопила баба. И