Колокольня 2002, стр. 15
И не медали ко мне –
Груды летели камней.
Весы
Мир – весы. Мы все на них положены.
Нет покоя чашам ни на миг.
Каждому есть противоположное,
Если равновесие на них.
Кренятся весы, и умолкают бравые,
С левой чаши – глянь – прыгают на правую.
Кренятся весы, и иссякают смелые,
С правой чаши – глянь – прыгают на левую.
Скачет мир – вселенская экспрессия,
Под весами – Вечный Океан.
Входят континенты в равновесие –
Разновес больших и малых стран.
Кренятся весы. Поштучно и оравами
С левой чаши – глянь – прыгают на правую.
Кренятся весы, сам черт с Пречистой Девою
С правой чаши – глянь – прыгают на левую.
Вверх и вниз кидает, дурью мает их,
Дарит то падение, то взлет.
Что – весы? Такой же в сути маятник –
Если остановится – умрет.
Кренятся весы. Гонимые потравами,
С левой чаши – глянь – прыгают на правую.
Кренятся весы. А я-то что же делаю?
Правой чашей сыт. И сыт по горло левою.
Красные и белые
Поделились и люто, и наспех,
И – в пучину без дна.
В поле поровну белых и красных,
А Россия – одна.
Шашки наголо, шпоры – с размаху,
Чья, выходит, права?
Покатилась крестами на плаху
Золоченая голова.
А с небес над простертым телом
Ангел черный на гуслях, чу:
«Не желаю быть красным, не желаю быть белым.
Россиянином, просто, хочу».
Разлетелись улыбки в осколки
И собрались в оскал.
В поле красные, белые волки –
Злоба, боль и тоска.
Белой кости стена в эполетах.
Краснозвездая серость-стена.
Только кровь одинаковым цветом.
Да Россия одна.
А с небес над простертым телом
Ангел черный на гуслях, чу:
«Не желаю быть красным, не желаю быть белым.
Россиянином, просто, хочу».
Слезы в нас раскаяния едки
И безмерна вина.
Два венца у гусарской рулетки,
А Россия – одна.
Мы носить не желаем в петлицах
Крови цвет, цвет бинта.
Огради впредь, Всевышний, делиться
На цвета, на цвета.
Нам с небес уже громогласно
Ангел мечется, голосит:
«Нет, не белый я!.. Нет, не красный!..
Россиянин я, аз еси…».
Мы – пружина под мышцами власти
Мы – пружина под мышцами власти.
Но чтоб мы не взорвались, как тол,
Наши мысли кастрирует Мастер –
Многоопытный, знающий толк.
Многократно испытанный метод,
Соль политики всех упырей:
На негнущихся – черная мета,
От свинца до ярма лагерей.
Серп сечет. Тупорылый бьет молот.
В паровозном «ура!» и «да здра...!»,
Как куранты, отлаженный Молох
Жрет и чавкает части нутра.
Вправо шаг или влево – измена!
Палец дернет курок, и – хана!
Только прямо, вперед, неизменно.
Шагом марш, дорогая страна!
Вождь твой классовый тягой воловьей
Прет нас в светлое, телом трехжил.
Это знамя не блекнет – эй, крови!
Если нет, оботрите ножи.
Весь бивак оглашен и очерчен.
Опоясан, утянут в забор.
Если ад – все отныне здесь черти.
Если рай – несчастливых за борт.
И покуда в колючей ограде
Мы – и вольные – те же зека,
Здесь кастрируют сто демократий,
Как обычно, начав с языка.
А церковка убога...
А церковка убога, и потому в ней склад.
Товарищ кладовщик с хозяйским чувством
Хранит на алтаре эмаль и бустилат,
А в ризнице – фосфат и ящик с дустом.
Поглаживает счеты и косточки кладет,
Пропихивает дебет через кредит.
Архангелы трубят, и Страшный Суд грядет,
Коль ревизор по зову их приедет.
Распластаны недвижно святые на стенах,
Прошитые стальными костылями –
Товарищ кладовщик не смыслит в именах,
Поскольку не оценены рублями.
В закрещенные окна лишь сунься, ангелок! –
Стрела твоя ему – быку иголка!
Товарищ кладовщик – ВДОАМовский стрелок,
На то ему и дадена двустволка.
Здесь отпускает он, как грех, чего кому:
Лопаты, ведра, краски, стекловату…
Приходят на поклон сюда теперь к нему,
И крестит он десницей или матом.
Со звонниц облетели давно колокола –
За них агитплакат звонит ударный.
Товарищ кладовщик с пасхального стола
Вкушает и без звона регулярно.
Не ладановый дух пускает «Беломор».
Марию-деву мухи обходили.
Здесь не колхозный склад – здесь Русской Веры морг
«Товарищи» для нужд соорудили.
Ограде проржавелой по грудь чертополох.
Ветшает все (как только терпит кладка!).
Но пращуры мудры: предвидели, что Бог
Вернется, как бы ни было здесь гадко.
А нынче куполам град хлещет по щекам,
На маковках ни крестика, ни шпиля.
Покуда время здесь сидеть кладовщикам,
Нести тебе свой тяжкий крест, Россия!
Толпиться на поклон и славить подлецов,
Рожденных и взлелеянных тобою.
У высохших икон заплакано лицо.
И слух истерзан барабанным боем.
Войнушка
Брось пилотку, пусть проверят,
Может, запах их проймет,
Может, запаху поверят,
Что война – она не мед.
Что на посохе солдатик
С перестреленной судьбой
Награжден не к круглой дате,
А за выигранный бой.
Кто войну не тихой сапой
Прослонялся по тылам,
Знает: горький этот запах
Приживляется к телам.
Только вряд ли это здесь им
Втешешь, бледного бледней –
Победителем в собесе
Выйти во сто крат трудней.
Здесь ори, хоть заорись им –
«Нет инструкции такой,
Чтобы сразу, без комиссий,
Коль с простреленной судьбой!..».
Не привыкли здесь на веру,
Позакрылись на запор
Эти души – «бэтээры»,
Не пробойные в упор.
А в пилотке, за подкладкой
Ухмыльнулся Дух Войны.
А на посохах ребятки –
За бумажкой вдоль стены.
А бумажка – на полушку –
Не расщедрятся, не жди,
Поигравшие в войнушку
В детство впавшие вожди.
Прорва
А на изгородь туман пригвожден-прибит,
Подолом метет пол.
К слову слово в ряд – аж в глазах рябит
Из высоких хитрых слов частокол.
За плетенем – темень-тень утопила двор,
Хоть бы лучик где, что ль.
В дом полушку хоть – да на воре вор.
Рыщет по двору голь – на голь.
Что за прорва! Ни покрова и ни крова нам.
Вдоль забора – кругом, кругом голова.
По России раз-раз-разворованной –
Ать-два, ать-два, ать-два!..
Из печи огонь торчит, воет, лижется,
Хищным оборотнем – в свет.
Kрасной тряпкой из трубы с красной книжицей –
Да хоть бы света луч с того – ан нет!
Почернеет на глазах, как задушен.
Ненасытен. Cтоголов.
Гольной голи в разворованные души
Сыплет пеплом выгоревших слов.
Нищих – прорва. Ни покрова и ни крова нам.
Вдоль забора – кругом, кругом голова.
По России раз-раз-разворованной –
Ать-два, ать-два, ать-два!..
Эй, огня! Свечам господним не до нас, поди.
В топку брошенный лик
Не согрел теплом своим – так нас, господи! –
Вот и скалимся на угли.
Ай, по стеночке
Ай, по стеночке по красной звезды зыркают, бледны,
И крылами воронье сучит и пляшет.
Расстреляйте нас, подрясных, у кремлевской, у стены,
Да не с вашей стороны, а с нашей.
Расстреляйте, суки, в глотки жжены
Да в лады.
Расстреляйте нас, блаженных,
За предчувствие беды!
Оглашенных, обряженных и запинанных под дых.
Я и сам такой, поди. Мне скопом – краше.
Расстреляйте нас, блаженных, не схваченных в поводы,
Что не с вашей стороны, что не с нашей.
Смилуйтеся, суки –
Чтоб не в брюхо, а в кадык!
Расстреляйте нас за муки,
За предчувствие беды!
Ах, что же, господи, мы всуе поминаем все себя?
Всем воздастся нам прилюдно. Даст бог – с ними.
Но мы лопатками к кремлевской встанем горько, но любя.
Расстреляйте нас – не ради, а – во имя.
Расстреляйте, суки! Да и – в пепел.
Да и – в дым.
Расстреляйте Ор, и Лепет,
И Предчувствие Беды.
Все движемся
Все движемся – устроен мир на том.
Настал черед, и я с Восточной съехал.
В дорогу песен хулиганских том
Собрал мне двор с эпиграфом: «К успеху».
Держал меня в горсти
Всесильный Дух Дворовый.
Уехал. Двор, прости.
Нить жизни – шнур суровый.
Прописан все ж припевочкой,
Что на ветер в трубу,
Где поцелуй твой, девочка,
Еще печет губу.
Где нож – не для побоища,
Где пуля спит, не воюща,
Где старый друг живой