Колокольня 2002, стр. 17
Сползали с пуз ему на горло.
Собралась стая. Да не успели.
Ушел он. Тихо, светло и гордо.
Скорбь академий. И даже – Тауэр.
По всем столицам – известье глухо.
И лишь в России на общий траур
Не набралося – не глоток – духа.
Не одолело людское вече
Людишек мелких, на власть реченных.
Не докричалось. Ушел навечно
Великий Политзаключенный.
Трактат о дураках
Ручку мну до боли в кулаках,
Хочется писать о дураках.
Жил, водился, изводился как,
Чистый и непуганый дурак.
Разнесчастна дуракова жизнь –
Умных опиши, хоть запишись.
Дураков – ни-ни! – попробуй тронь,
Дураки, они имеют бронь.
Помню, встарь схлестнутся дураки
И с трибуны чешут языки.
Шпарят без запиночки с листка –
Любо посмотреть на дурака.
А потом ударятся в хлопки –
Очень уважали дураки,–
Бьют в ладоши аж до синяка –
Во мозоль была у дурака!
А захочет кто не по листку –
Главному доложат Дураку.
– Выяснить немедля, кто таков! -
И напустят полудураков.
Подцепить, да чтоб не слез с крючка,
Малого запустят дурачка –
Эти были малые ловки, –
Даром, что считались – дураки.
Выяснили: этот самый фрукт
В стильный наряжается сюртук,
Без «текстильшвейторга»-ярлыка,
Чем, конечно, ранит дурака.
И тотчас большой дурацкий хор:
– «Негодяю мы дадим отпор!
Запретить заморские портки,
Раз не носят это дураки!»
И собранье, выкатив глаза,
Все – стоймя, двумя руками – за!
– Да, пора посбить им каблуки,
Всех – в ремки, и – марш на Соловки!
Да в дорогу надавать пинков –
Дольше будут помнить дураков –
И держать до самого звонка,
Чтобы стал похож на дурака!
В общем, стали численно крепки
И зажили крепко дураки.
Стали даже каждый стар и млад
На свой лад вносить научный вклад.
И пошли несметные труды
О целебных свойствах лебеды,
И корову дергать за соски
Втрое чаще стали дураки.
Но в три раза больше молока
Не текло на душу дурака.
И запил тогда в большой тоске
Алкоголь дурак на дураке.
И пошла их жизнь хромым-хрома,
И пришло к ним горе от ума,
И ученый ихний умный весь
Кликнул: «Братцы, это же болезнь!
Вроде СПИДа или трипака –
Коллективный вирус дурака!
А коли так, дела наши плохи,
Разбегайтесь, братцы-дураки!»
И пошел меж ними сброд и смут,
Притащили дурни свой талмуд,
И искали, где же та строка,
Выяснить, как лечат дурака?
Но в талмудном ихнем том труде
Про «лечить» не сказано нигде.
В нем про «Счастье на вовек веков
Для счастливых равных дураков».
А в конце приписка от руки:
«Надо верить. Если дураки».
Посвящателям
Который раз таранят слух мне
Три фразы, сбитые в панно:
«Не гаснет свет...», «свеча не тухнет...»,
«Высоцкому посвящено...».
Дежурно-скорбные туманы:
«Ах, как велик...», «ах, был гоним...».
И бьют поклоны графоманы –
Гнусней не видел пантомим.
Беда вдвойне, что в хоре этом,
Не дань отдав – отдав концы,
Вполне приличные поэты,
Вполне приличные певцы.
Так сука мартовская щенит –
Где миг застал, там опрастал.
Не нужно ваших посвящений.
При жизни надо – жил до ста б.
А не юродливо во скорби
На посвященьях в рай ползти –
Вас время завтра вырвет с корнем,
А он останется расти.
Кто б вам Евангелие листнули –
Две строчки надо б знать всего:
«Не поминайте имя всуе
Господне...». Это про него.
Год Змеи
Это ж надо, покромсало
Скольких враз вождей,
Всех Змея перекусала,
Кто был поважней.
Кто ловчей и мафиозней,
И т.д., т.п.,
Кто жадней и одиозней,
И главней в КП.
Год Змеи – такая штука –
Испокон веков
Жалит Мудрая Гадюка
Всяческих царьков.
Звон в ушах, как сто монисто –
Телетайп орет:
Покусал, бля, коммунистов
Аспид в этот год!
Целовались, миловались,
К счастью мир вели,
Ан, гляди, проворовались,
Лишку нагребли.
И змеюка, верно – аспид –
Ведь не ленится! –
Закусала прямо насмерть
Верных ленинцев!
Красный Роджер
По высокой волне галс за галсом
Только прямо, вперед без конца,
Плыл пиратский корабль с красным парусом,
С «красным Роджером» аж в три лица.
– Где вы взяли такие-то рожи? –
Вопрошали при встрече суда.
– А это наш, – говорят, – родный «Роджер»,
Подплывайте скорее сюда!
И кой-кто швартовался у борта,
Не предчувствуя близкой беды.
И на «Роджере» первая морда
Ухмылялась под шерсть бороды.
А вторая, с бородкой пожиже,
В оба глаза мигала: пора!
Мол, я сверху все донизу вижу,
Что касаемо части нутра.
Ну а третья, с бородкой невзрачной,
Подбородок на кости сложа,
Завопила: «Даешь абордачный!..» –
С вострым серпом заместо ножа.
И задравши у паруса фалды,
По берцовой зажавши в руке,
При посредстве серпа и кувалды
Разжигала страстя в моряке.
Как там было все, знать мы не можем,
Но видали и мы кой-чаво,
Как молились на тот «красно-рожер»
И в кровя окунали яво.
А потом предавалися танцам
С неумеренной тягой к вину.
И прозвались «Летучим Голдранцем»,
И поплыли тихонько ко дну.
Плыл пиратский корабль галс за галсом
С «красным Роджером» аж в три лица.
По высокой волне с красным парусом.
Только прямо. Вперед. Без конца.
Повезло же, скажу я...
Повезло же, скажу я, Вольфганг Амадею Моцарту –
Хоть до срока ушел, но вознесся и много успел.
Разорвали б сегодня его, как крапленую сальную карту,
Лишь за то, что он «Мурку» играть не умел.
Повезло и Ван Гогу, от роду не знавшему слуха.
Отжила вместе с ним его пьяная стая химер.
Оторвали б ему и второе, и первое ухо
Лишь за то, что «Подсолнухи» выписал в малый размер.
И Джордано костер показался бы мерой лояльной,
И за то, что он «вертится мир наш» сказал,
Пропихнули б ему кой-куда разогретый паяльник –
Он обратное б в этот же миг доказал.
Вот и мне повезло: я умею и кистью, и «Мурку»,
И что вертится мир, я могу говорить или петь.
И пока не восстал во плоти мавзолеевый урка,
Как мне хочется тоже хоть малость пожить и успеть.
ДАЖЕ СВОД ТЮРЬМЫ СТАРИННОЙ
Жена
Эта женщина седая
Мне не мать и не сестра.
И глазами молодая,
И душою не стара.
Их, сединок этих частых,
Не берет басма и хна,
Не гадайте понапрасну:
Эта женщина – жена.
Из ее сединок тихо
Каждый день не с той руки
Жизнь кроила, как портниха,
Да вязала узелки.
Клок фаты на свадьбе майской
Распустился в нитку-прядь...
Век теперь со мною майся –
На кого теперь пенять!
Так и было. Ждали лета
В тридцать первый майский день.
На четыре части света
Мир дурманила сирень.
Мне тогда подумать можно ль,
Что взамен ее любви
Путь сибирский, путь острожный
Втиснут под ноги мои?
А беда-то вся до точки
И известна, и стара:
За мои куплеты-строчки
Непродажного пера.
Где от боли и от пота
Я душой на части рвусь,
Где хрипит надрывной нотой
Измордованная Русь.
Где сквозь слезы – смех дo колик,
Да облава – пес на псе,
И куда ни ступишь, Новик,
Ты – в запретной полосе!
За полшага до крушенья –
Здесь охотник глуп и слеп –
По певцам, как по мишеням,
Лупит сверху, влет и вслед.
Увильнуть от мушки-злючки –
Не стерпеть душе стыда.
Мать-Россия – круг в колючке,
Значит, верно, мне – сюда!
Где земле огромной горло
Давит «малая земля»,
И заздравят звуки горна
Власть брякушек и рубля.
Мне туда, где Честь и Веру
Раздавил плакатный щит,
Где в загонах и вольерах
Совесть наша верещит.
Где гуляет нынче плетка,
Пряник завтрего сулит.
Посбиваю ли подметки
Иль с подметок буду сбит?
Я не свят. И жизнь вторая
Мне в кармане не дана.
Но на эту я сыграю,
Коль играется она.
Коль целы и невредимы,
И красивы до сих пор
Этой женщины седины –
Струн серебряных аккорд.
Обо мне не сложат песню
Обо мне и сложат песню,
Скажем, например,
Так уж точно околесню
На блатной манер.
Два притопа, три прихлопа,
Три аккорда в ряд –
Под такие вся Европа
Пляшет, говорят.
Да припутают при этом
Девок и тюрьму